— В 1957 году был призван и по 1960 год проходил службу в Погранвойсках КГБ СССР в Средней Азии, затем связистом в Берлине в составе Группы советских войск.
— Значит, к государственным секретам допущен и комитетом хорошо проверен, — подчеркивает для себя 2-й Секретарь.
— После службы устроился работать инженером на телефонной станции, там же вступил в партию, был внештатным корреспондентом в районной газете «Знамя». Женился в 1963 году. Сразу после свадьбы поступил в Ростовский государственный университет заочно и закончил его в 1970 году. В 1965 году родилась дочь, в 1969 году — сын. В 1970 году закончил университет по специальности «русский язык и литература». В 1970 году так же закончил заочно Университет марксизма-ленинизма, — продолжает полковник и Секретарь переглядывается с Прокурором.
— Член партии с 1960 года и еще Университет марксизма-ленинизма закончил… — вписывает на лист бумаги 2-й Секретарь самую важную информацию, — Есть дочь и сын.
— С 1970 года работал завучем в школе-интернате № 32 города Новошахтинска, исполнял обязанности директора этой школы. По некоторым слухам, домогался до учениц, в связи с чем уволился в 1974 году по собственному желанию.
— Откуда такие сведения? Насколько достоверны? — живо спрашивает 2-й Секретарь.
— По рассказам некоторых учителей этой школы. Официально ничего не было, — отвечает Полковник и продолжает:
— Работал в ГПТУ № 39 мастером производственного обучения, откуда уволен по сокращению штатов. В 1979 году переехал в наш город, работает воспитателем в ГПТУ № 33. Жена — устроилась комендантом общежития. По ночам, по некоторым сведениям, приходил в общежитие и пытался домогаться к воспитанникам, — замолчал полковник.
— Это все?
— Нет. Был подозреваемым в убийстве 9-летней девочки, Елены Закотновой, 22 декабря 1978 года. По показаниям свидетельницы, видевшей девочку на улице с мужчиной, составлен фоторобот, в котором директор ГПТУ № 33 уверенно опознал своего подчиненного. Через несколько часов был задержан основной подозреваемый, Чикатило в итоге так и не допросили. Ранее отбывший десятилетний срок за изнасилование и убийство 10-летней девочки, Александр Кравченко. В феврале 1979 года он признался в убийстве Елены Закотновой и приговорен к 15 годам тюрьмы, однако, родственники погибшей девочки подают уже третий раз на пересмотр дела, требуют от суда высшую меру наказания. У меня все, — заканчивает доклад Полковник.
— Так, что у прокуратуры есть по этому делу?
— Есть небольшие огрехи в материалах дела, однако, чистосердечное признание Кравченко своей вины не оставляет другого варианта. Он уже приговорен и вопрос только в мере вины, назначенной судом, — сухо отвечает Прокурор города.
— Спасибо. Что же мы имеем? С одной стороны — есть чистосердечное признание и приговор за второе изнасилование с убийством несовершеннолетней девочки ранее судимому преступнику, именно за такое же преступление. С другой стороны — член партии с 1960 года, закончил Институт марксизма-ленинизма в 1970 году. Есть разговоры о приставания, однако, нет ничего официально зафиксированного. Был подозреваемым и его опознали, что видели рядом с убитой девочкой, что ничего не доказывает. Однако, не допросили сразу, теперь нет смысла что-то предпринимать, так как есть осужденный по этому делу. Женат. Двое детей, — вслух размышляет 2-й Секретарь.
— Что сказали криминалисты по поводу анонимки? — вопрос к Полковнику.
— Зацепок никаких, почерк похож на детский, буквы написаны против обычного стиля правописания, отправлено, как вы и сами знаете, из Ленинграда, из почтовых ящиков на улице Союза Связи. Обнаружить отправителя пока невозможно.
— Кому бы это потребовалось попытаться скомпроментировать гражданина Чикатило? И помочь избежать уже вынесенного приговора убийце и насильнику Кравченко? — направление размышлений начальства всем ясно.
— Возможно, его бывшей жене, которая сначала поддержала алиби Кравченко, потом отказалась от него. Однако, теперь может быть, передумала и пытается ему помочь. Возможно, его родителям, каким-то знакомым. В этом направлении мои люди не работали, сами понимаете, это уже другой совсем уровень, — отвечает Полковник.
После этого все расходятся, уже понятно, что завтра доложит первому секретарю горкома и в обком Ростова-на — Дону 2-й Секретарь.
Сурово я со Стасом поступаю, однако, зная, до чего могут довести его глупые понты, мягче вести себя не стану. Должен он уже понять, что я серьезно умнее и гораздо больше его по жизни знаю, хотя, приятель у меня крайне амбициозный и признавать мое превосходство не очень захочет, есть у него такая фишечка в голове.
Нарушил уговор омерты — получи суровое наказание рублем.
Я знаю, что рынок на Ульянке образовался, скорее всего, из-за того, что два из ближайших к нему домов заселены семьями моряков. Они привозят импортные вещи из загранки и могут продавать их прямо около дома с максимальной прибылью. Поэтому такую возможность, что теперешний сожитель Стасовой тетки может кому-то из знакомых моряков рассказать эту историю, считаю вполне допустимой.
И так же допускаю, что старый краснолицый спекулянт узнает про нас, правда, особенно этого не опасаюсь, тем более, этот шанс не больше одного процента из ста, по-моему.
За свою веселую и разнообразную жизнь перестал бояться многих вещей, особенно в отличии от того прежнего восьмиклассника средней школы № 3.
Правда, сейчас я уже не такой обладатель широкой рожи и внушающего почтение девяностокилограммового тела, теперь — обычный мелкий подросток по внешнему виду. Ничего, на это немалое упущение можно сделать соответствующую скидку и вести правильно для себя, настоящего сейчас.
Так мы и не вернулись на Ульянку, сначала колебались, потом заболели, дальше уже я пришел к выводу, что это возможное сотрудничество с дядькой-спекулянтом не стоит тех денег, которые мы выручим за книги.
Про сотрудничество вообще на воде вилами писано, после нашей просьбы, смахивающей больше на вымогательство.
Тем более, если он хоть немного догадывается о нашем участии в пропаже денег из канавы, лучше навсегда забыть дорогу на Ульянку.
Однако, в голову к нему не залезть и я оставляю за спиной всякие мысли о том, что думает барыга о случившемся и о чем он даже не догадывается.
— Пойми, Стас, книги — это не только возможность получить хорошие деньги. Это — самое надежное средство вписаться в торгующую тусовку, стать там своим. Если ты продаешь наравне с другими людьми, рискуешь так же, как они — это совсем другое дело. А если еще не дашь себя обмануть по малолетке и нормально себя поставишь — тогда вообще отлично. Нам то книги совсем бесплатно обошлись, может продавать даже по совсем невысокой, интересующей других спекулянтов цене, вообще без риска для нас.
— Так они скоро закончатся, эти сорок книг, — возражает приятель.
— Не так и скоро, однако, уже дадут возможность разговаривать, спрашивать и узнать что-то новое для нас. На самом деле, большинство всяких торговых схем совсем не сложные, требуется завести пару знакомств в магазинах или на базах, не жадничая делиться деньгами, тогда не трудно окажется крутиться в этой теме и дальше.
Сам я пока собираюсь перейти в путягу и, осмотревшись по сторонам в большом городе, тоже мне достаточно незнакомом по прошлой жизни именно с этой стороны, дальше решать, куда двигаться в новой жизни.
Стас все же не верит про трамплин в большой город, да и сам он собирается заканчивать десятилетку и получать вышку.
Я же, хорошо зная про его бесшабашный и противоречивый характер, даже не уговариваю его идти со мной в ПТУ, пусть поживет при родителях, особенно при строгой матери, которую побаивается.
Его впоследствии даже учеба в Комаровке, быстрое продвижение по служебной курсантской лестнице не облагоразумили надолго, через несколько месяцев он превратился из помощника командира роты в постоянного залетчика и головную боль начальства.
Впрочем, мой другой приятель Олег тоже оказался в Комаровке, пошел по стопам своего очень правильного отца и оказался такой же головной болью для своих командиров уже с самого первого дня. Вот что значит — передуть очень поздно и трудно родившемуся сынишке в попу безо всякой меры, разбаловать его до крайности, из-за этого приобрести не проходящий геморрой на всю оставшуюся жизнь, плюс весьма печальную старость. Да и ему откровенно испортить жизнь.
Поэтому, для долгой работы вместе Стас явно не подходит, слишком он увлекающийся и азартный, не умеет останавливаться вовремя.
Вот и в той жизни не успел остановиться…
Впрочем, я попробую ему помочь теперь своим знанием…
А про то, как сближает общее дело, знаю не понаслышке.
Сколько бы ты не оставил денег в баре, как бы не сдружился с барменами и охраной, всегда окажешься пониже на ступень в отношении даже по сравнению с новым вышибалой, отработавшим первый день на воротах — такой закон бизнеса.
Свой — это свой!
А все остальные — просто клиенты и не больше!
Наглядно в этом убедился, когда отработал пару лет на начинающей тогда набирать обороты именно, как барная улица, Думской.
Не зря основные бандитские авторитеты, тогда еще советского Ленинграда семидесятых годов, начинали именно со стояния на воротах баров и ресторанов, отгоняли гопников и держали места для своих.
Есть в этом деле что-то, сплачивающее всерьез, с постоянными проверками на смелость и вшивость против превосходящего количеством буйного народа, которому говоришь:
— Вы не проходите!
Когда в бар для интеллигентной публики, симпатичных девчонок и всяких прочих иностранцев ломятся, например, четверо настойчивых рослых жлобов, говорящих со странной гордостью первым делом:
— Мы из Магадана!
Тут приходится, невольно давясь смехом, отвечать:
— Сразу не проходите!
Вот такая вот дискриминация по месту жительства и вполне понятному образу мышления, тем более, все четверо в кожаных куртках. А в таких предметах одежды к нам пускают только некоторых рокеров или байкеров, которых можно узнать издалека.