— Для чего все это? — не понимает отец, начинающий злиться, только матушка баюкает свою больную скулу и не спорит со мной.
— Минуту терпения, придется кое-что записать с моих слов, — спокойно объясняю я.
Наливаю себе стакан воды и ставлю его перед собой, как докладчик на собрании.
Смотрю на родителей и начинаю:
— Слова мои вас удивят сразу же, однако, дайте мне договорить. То, что вы услышите, нельзя никому говорить и пересказывать. Впрочем, вам все равно никто не поверит, потому что я расскажу фантастические вещи.
Смотрю на лица родителей и продолжаю, сделав глоток воды из стакана, что-то сразу горло пересохло от волнения.
— Дело в том, что с недавнего времени я вижу сны про наше с вами будущее. Далеко по времени я заходить не стану, рано это вам еще рассказывать, да и доказать я пока ничего не могу.
У отца на лице появляется скептическая ухмылка, он мне уже заранее не верит.
Ну, а кто бы поверил в такое чудо?
Ничего, мои слова будут проверены со временем, а вот про те страшные последствия для матушкиного здоровья из-за неудачно вырванного зуба им придется поверить уже сегодня.
— Зато, что могу рассказать сейчас — мы запишем и довольно подробно!
— Первое — в ноябре этого года, десятого числа, — почему-то я именно сейчас вспомнил точно эту дату, — Умрет Леонид Ильич Брежнев, генеральный Секретарь ЦК КПСС.
Даю родителям осознать мои слова и продолжаю:
— Когда это случится, вы скажете, что я просто угадал случайно.
— Второе — после него Генсеком станет Андропов, он умрет в феврале восемьдесят четвертого года. Думаю, теперь можно и записать мои слова, — говорю я сам и открываю тетрадь.
— Сынок, ты что? Такое не только писать, даже вслух говорить нельзя, — оттаивает в этот момент отец.
Я его понимаю, такие предсказания никого не оставят равнодушными.
Пусть в них нет никакой зримой антисоветчины, однако, как-то уж больно быстро мрут Генсеки вслед за Брежневым, что достаточно подозрительно.
Неужели в могучей партии сидят такие вот дураки, что выбирают будущих покойников каждый год заново?
Такие и сидят, только умные очень, сливают последних представителей старой гвардии и выводят на первые роли своего человека, который сделает всех по-настоящему богатыми людьми.
Однако, эти знания есть только в моей голове, что же могут подумать мои родители в восемьдесят втором году, когда концом социализма не то, что не пахло.
Даже думать о таком — смешно!
Крепка советская власть и еще тысячи лет стоять будет!
Да я и сам до восемьдесят восьмого года, в стенах военной системы и не подозревал о том, как может что-то радикально измениться в нашей жизни и жизни целой страны.
Даже выборы в этом году, когда наше училище должно было, казалось, в массовом порядке отдать свои голоса первому секретарю райкома, а победил все же какой-то ставленник молодых демократов по фамилии Андреев, не поколебало уверенности в Советской власти.
Ведь это хорошо, что немного власти у КПСС отнимут другие, хорошие люди, от этого станет только лучше в стране.
Даже комсорг нашего класса агитировал больше всех за этого дзюдоиста, невесть откуда вынырнувшего, расклеивал листовки на факультете, а мы ему помогали. Бесили начальника училища до невозможности своими листовками, орал он тогда, будь здоров, на дежурного по факультету и сам срывал демократическую мерзость со стендов.
Да и систему я заканчивал, абсолютно не понимая, что происходит в стране, роль партии и комсомола еще никем не оспаривалась. Во всяком случае, мы об этом не знали и, честно говоря, не собирались переживать.
Впереди — выпуск, мы лейтенанты, месяц отпуска и первые два оклада выдают в училищной кассе, целые пятьсот рублей, мы сказочно богаты.
Да, сейчас немного неловко и смешно вспоминать эти времена, однако, тогда в восемьдесят девятом все так и казалось.
А что там происходит с партией — совсем наплевать, все же ее диктатура во всем абсолютно надоела каждому нормальному человеку.
В Приморье, в самой части, меня еще избрали по инерции комсоргом цеха, вместо увольняющегося парня, на пару лет меня старше. Скажем так, просто удирающего обратно в Питере из не по-детски страшного места Приморья.
— Это, так я билет комсомольский потерял, — попробовал отмазаться я на первом собрании, тем более, что нам даже учетные карточки на руки выдали.
Раньше это служило стопроцентной отмазкой, после такого заявления никакие избрания тебе не грозят.
— Ерунда! — махнул рукой старлей, комсомолец части, — Учетная карточка же есть, выпишем новый!
Я, уже присевший после своего ловкого маневра, снова привстал:
— Так я и учетную карточку потерял!
Ну, это вообще железобетонный аргумент! Шиш вам, а не комсомольская нагрузка!
— Все, не выступай! Тебя уже выбрали единогласно! — дружный лес рук подтвердил слова главного комсомольца.
— Подойдешь после собрания, расскажу, что тебе делать придется.
Основным моим занятием оказался сбор комсомольских взносов, больше никакой текучкой меня не загрузили. Похоже, уже все понимают, что организация доживает последние годы, если не месяцы и лишнюю движуху с ерундой не нагоняют.
У бойцов я, конечно, не стал собирать по две копейки, собрал только с офицеров цеха взносы, набралось что-то около двенадцати рублей.
Впрочем, я в популистских целях и коварно надеясь на разжалование из комсоргов, не стал отдавать их старлею, а купил хороший кожаный мячик и выдал его матросам. От безделья они часто играют в футбол на огромной цеховой территории, а такая забота от комсорга парней зримо порадовала.
Комсомолец части махнул на меня рукой, еще через месяц я начал процедуру увольнения со службы, а комсомольский билет с учетной карточкой так и остались лежать где-то в документах на шкафу у родителей.
Однако, придется все-таки закончить разговор с родителями:
— Так, запишем все по-хитрому, — я придумываю, как зашифровать послание о будущем.
— Вот, 10.11.1982 — Б. Ничего опасного, но и напоминанием послужит.
— Потом, 02.84 — А. Это месяц, когда Андропов помрет, дату я не помню.
— Теперь, 03.85 — Ч. Это про третьего генсека, который Константин Устинович Черненко.
— 03.85 — Г. Генсеком выберут Горбачева, он все и развалит.
— Да зачем это надо? Мы и так все запомним, — сопротивляется отец.
— Обязательно нужно, тебе доверия нет, папуля, точно попробуешь съехать с сторону. Матушка от зуба мучается и ей не до чего сейчас.
Я заставляю заполнить свой листок отца, что он делает, понимая — я выдаю какие-то глупости.
— Смотри сынок, если обманул нас, тогда в военное училище пойдешь после ПТУ, — выставляет он предварительное условие.
— Пойду, не переживай, — а про себя думаю, что без среднего образования меня туда никто и не возьмет.
Заканчивать путягу я тоже не собираюсь, пора уже сходить в музыкальную школу и проверить свой слух. Поработать популярным рокером — эта мысль мне нравится больше других.
Еще писать популярные книги и открыть более углубленно такой жанр, как фэнтези.
— Так, теперь самое главное. Сегодня ночью мне приснился сон, что матушке ЛОР назначит врача, мужика, от которого несет табаком. И от него, и от его рук. Он пропихнет корни зуба в гайморову пазуху, после чего матушка переболеет гнойным менингитом. Только это еще не все, потом три года она будет страшно мучиться с этими корнями и только в Военно-медицинской академии на новом рентгене врачи их увидят и вытащат.
Про врача, пахнущего табаком, я рассказываю, если матушка все же упрется и завтра попадет к нему на прием. Может, хоть тогда выскочит из кресла, вспомнив мои слова и почувствовал запах.
Родители сидят снова потрясенные яркостью моего сна и такими вот перспективами. Даже мамуля прекратила баюкать щеку и внимательно слушает меня.
— Поэтому, сейчас собираемся и идем в приемный покой, после обеда туда заступает проверенный мной врач. Насчет лечения — я договорюсь сам, вы мне не мешайте.
— И деньги возьму, и книгу из-за шкафа, посолиднее такую, это вообще отличная благодарность будет, — решаю я про себя.
Глава 21ПРОДОЛЖЕНИЕ РАЗГОВОРА
На прием к Инне Александровне мы попали быстро, она осмотрела больной зуб и предложила рвать сразу.
До этого я успел потихоньку презентовать приятно удивленному доктору толстый томик Вальтера Скотта, поэтому принимают матушку по высшему разряду.
Я же попросил подождать до завтра, чтобы сделать сначала рентген, все же побаиваюсь я за корни зуба, может, они какие-то особенные у мамули.
И на старуху бывает проруха, лучше не рисковать совсем, если есть такая возможность и жизнь не под угрозой находится.
Поэтому я договорился на визит завтра и направление на рентген с утра понедельника перед приемом.
Мамуля оказалась недовольной, что придется еще день мучиться с зубом, только, что делать, если рентген в поликлинике в воскресенье не работает.
— Посидите на обезболивающем до утра, матушка, — решаю я.
— Они же вредные, эти таблетки, — что-то мама уже знает о негативных последствиях болгарского темпалгина и прочих обезболивающих средств.
— Придется принимать, гнойный менингит гораздо страшнее и три года последующих мучений того не стоят.
Мы возвращаемся домой, купив таблеток в аптеке, там меня очень активно берет в оборот отец.
Он уже обдумал, как следует, все услышанное от меня и хочет все-таки добиться своего, рассчитывая поймать меня на опрометчивых словах, которые все кажутся ему просто сотрясанием воздуха.
На самом деле, не хочет верить в мои рассказы, считает их просто выдумкой и юношеской блажью. Поэтому думает, как добиться своего, чтобы я для начала пошел в девятый класс и выбросил из головы идею о поступлении в ПТУ.
Хочет гордиться сыном перед знакомыми, а не стесняться того, что я не смог подняться выше в жизни, чем он сам. Такие вот непоколебимые понятия у его поколения, что служить офицером гораздо престижнее, чем где-то разливать пиво или хорошо ремонтировать обувь.