От нечего делать он принялся осматривать комнату. Интерьер хранил черты эпохи первоначального накопления капитала и показался ему несколько эклектичным: над столом-тумбой красного дерева с антикварной серебряной пепельницей, к примеру, помещалась политическая карта мира, разукрашенная в лучших советских традициях названиями деловых партнеров комбината и стрелками, тянущимися от Златогорска по всем направлениям. Паутина целиком охватывала земной шар. Эклектика, пожалуй, неизбежна, решил Турецкий, которого сперва покоробило от некоторой напыщенности и несуразности обстановки, люди здесь бывают разные. Эпоха закончилась, но люди-то никуда не делись. А «наши люди» «наших буржуев» недолюбливают, и, пока им не продемонстрируешь что-нибудь милое их сердцу для размягчения, разговор не склеится. Он перелистал американский автомобильный каталог и «Business Week», прислушиваясь к разговорам в холле: сотрудники расходились. Потом ему под руку попался рекламный проспект «Медеи», содержавший всякие любопытные факты. Турецкий узнал, что медь, оказывается, начали выплавлять в Европе четыре, а на Древнем Востоке – шесть тысяч лет назад. Что она встречается в природе не только в виде руды, но и в самородном состоянии и самый крупный из найденных самородков весил четыреста двадцать тонн. Что несколько раньше Медного всадника – в 290 году до нашей эры тридцатидвухметровая бронзовая статуя греческого бога солнца Гелиоса была установлена на самом восточном острове Эгейского моря – Родосе, у входа в порт (тот самый Колосс, одно из чудес света). А в Японии в храме Тайдзи находится отлитая в 749 году четырехсоттонная статуя Будды. А русское слово «медь» происходит от древнеславянского «смида», обозначавшего металл вообще. А в музее Нижнего Тагила хранится огромный раскладной медный стол с надписью: «Сия первая в России медь отыскана в Сибири… Никитою Демидовичем Демидовым по грамотам великого Государя Императора Петра Первого в 1702 и 1706, и 1709 годах, а из сей первовыплавленной меди сделан оный стол 1715 году».
Пока Турецкий просвещался, ходьба в холле постепенно прекратилась. Ему страшно захотелось убедиться, действительно ли, кроме него, Лемеховой и ее слишком делового посетителя, в офисе никого не осталось, но совершить вылазку он не успел: в дверях появилась Лемехова.
– Извините, Александр Борисович, что заставила вас ждать, и спасибо, что приехали. Я сама страшно не люблю ждать. И заняться вроде нечем, и отлучиться нельзя, как на рыбалке, я этого вынести не могу.
– А я не могу представить, как вы ловите рыбу, – честно признался Турецкий.
– Зря. У меня неплохо получалось. Правда, всего один раз. Бутыгин как-то попросил показать швейцарцам неповторимый сибирский колорит. Хотите швейцарского кофе?
– Не откажусь.
– Тогда пойдемте в мой кабинет.
В офисе действительно никого, кроме них, не было.
Кабинет Лемеховой выглядел несравненно более стильно, чем комната для гостей. Для полного соответствия обстановке рабочего места какого-нибудь магната с Уолл-стрит или из лондонского Сити не хватало только стеклянного шкафчика с клюшками для гольфа и столь любимого американскими сочинителями детективов «шикарного персидского ковра, в котором ноги утопают как в траве на цветущем майском лугу». Она усадила его на свой стул во главе стола для совещаний в форме буквы "т" – за начальственную шляпку, а себе подвинула глубокое кресло. Пока кофе перемалывался и заваривался, она попыталась рассказать ему пару баек про Швейцарию, но Турецкий взял инициативу в свои руки. Какое бы удовольствие ни доставляло ее слушать, все-таки он пришел сюда, во-первых, по делу и, только во-вторых, поболтать с «дамой приятной во всех отношениях». Кроме того, в отличие от среднестатистического старшего следователя по особо важным делам и от самой Лемеховой, он как раз в Швейцарии бывал.
– Мне нужна ваша консультация, Ксения Александровна, – выдохнул Турецкий, как только возникла пауза.
– Вопрос связан с медью?
– В самом широком смысле. В прошлый раз разговор у нас не получился: вы меня очаровали и спутали все мои мысли.
Она понимающе улыбнулась:
– Но теперь вы овладели собой?
– Не вполне. Но долг обязывает. Итак, Ксения Александровна, мне хочется получить от вас справку по медным персоналиям и их интересам. Покойный полпред Вершинин – Бутыгин – Соловьев – Шангин – прошлогодний конфликт на медеплавильном комбинате, может, я еще кого-то или что-то упустил.
– О, Александр Борисович, вы очертили очень широкий круг. Почему вы полагаете, что я могу вам рассказать что-то интересное об этих людях?
– Потому что с вами мне разговаривать приятнее, чем с другими в этом городе. – Она посмотрела на него охлаждающе, и Турецкий моментально себя одернул: – Шутка! Потому что каждый видит ситуацию под своим углом. Ваша оценка представляет для меня интерес.
– Вас интересует, как моя скромная персона смогла всех устроить и как удалось прекратить большую драку?
– Именно.
– Что вам сказать, это не только, извините, понты, но и тонкая дипломатия. Но теперь все вошло в спокойное русло. Рутина. Камень преткновения был, как я вам уже объясняла, в, казалось бы, простой вещи: контроле за движением готовой продукции по территории комбината. От склада до ворот. Знаете, кто в стране главный?
– В нашей?
– В любой. Тот, у кого ключи от тюрьмы. А на заводе – тот, у кого ключи от склада. А они оказались у представителей трех разных группировок, и ни одна не могла взять верх в течение долгого времени. Значительно более продолжительного, чем такое производство может катиться по инерции. Тогда Вершинин предложил назначить частного «тюремщика». Ни один грамм меди не выезжает сегодня за ворота без моего ведома. Я не ворую, даже если бы захотела, не смогла: все заинтересованные стороны контролируют каждый мой шаг. Поэтому мне они доверяют, а друг другу – нет, хотя и не воюют, как год назад. Знаете, что здесь было?! В заводоуправлении засел ОМОН, а здание взяли в осаду судебные приставы, и у тех и у других на руках судебные решения…
– Хорошо, эту историю я уже слышал несколько раз и документы просматривал, хотя из них, честно говоря, ничего понять нельзя. Объясните-ка мне лучше вот что: если все заинтересованные стороны контролируют каждый ваш шаг, зачем Вершинин поручил то же самое еще и Друбичу?
– Чтобы не мешали, Александр Борисович. И не пытались переманить на свою сторону. Он что-то вроде гаранта конституции.
Лемехова разлила кофе и провалилась в кресло, высоко закинув нога на ногу. Турецкий задышал чаще, но, присмотревшись внимательнее, прочел на ее лице просто усталость и желание понежиться в расслабленной позе после целого дня за столом.
– Как бы получше объяснить, Ксения Александровна, – Турецкий всем своим видом дал понять, что не то желал услышать, – это же не допрос. И не судебное заседание. Вас никто не обязывает придерживаться твердо установленных фактов, за истинность которых вы отвечаете головой. Представьте, что комбинат – отдельное государство.
– А это так и есть!
– Тем более. Я ваш агент 007. Меня посылают во враждебный город Златогорск с секретной миссией. А вы эксперт. Ваша задача – сообщить мне предварительную информацию о противнике. Можете представить себя в такой роли?
– Вы серьезно?
– И еще такая вводная: вы лично заинтересованы, чтобы я вернулся с задания живым.
– Ну что ж, господин Бонд…
Лемехова, допив кофе, легко поднялась из своего кресла, заглянула в ящик стола и недовольно поморщилась. У Турецкого опять участилось дыхание и выступила легкая испарина, хотя она приблизилась на самое пионерское расстояние.
– Необходимо снять копии с некоторых сверхсекретных документов, – закончила она.
Он направился за ней следом в соседнюю комнату. Лемехова включила ксерокс, супер-модернистского дизайна, походивший на пульт управления фантастического межгалактического космолета. Но чудо техники не справилось с самой элементарной операцией, только обиженно крякнуло, подавившись листом бумаги.
– Вот… – Лемехова оглянулась на Турецкого и не договорила. – Простите, одну минутку.
Она элегантно нажала тумблер, аппарат раскрылся, обнажив свои космические внутренности.
– Позвольте… – хотел предложить свои услуги Турецкий, но не успел.
Лемехова вытащила застрявшую бумагу, но, видимо, зацепила рукавом что-то не то. Аппарат снова крякнул, затащив в свои жернова ее ладонь. Она попыталась выдернуть руку, но машина не отпустила ее и не отключилась. Турецкий увидел, как она побелела от страха. Он вырвал первый попавшийся на глаза шнур из розетки – не помогло. Увидел рядом еще один и вырвал следом, но с тем же результатом. Тогда он догадался отодвинуть тумбочку, на которой стоял проклятый агрегат, и, наконец, отключил его.
У Лемеховой вся ладонь была залита кровью, но травма оказалась несерьезной – просто порез. Однако Турецкий постарался проявить себя с лучшей стороны: отобрал у нее йод, чтобы не испачкалась, промыл рану водой, тщательно забинтовал, заглянув раз-другой в декольте, и почувствовал себя совершенно счастливым. И еще он почувствовал, что необходимо развить успех, и даже прикусил язык, и обозвал себя старым кобелем, но нравственные борения кончились победой нравственности: позвонил посетитель, которого Лемехова дожидалась, и сказал, что будет через десять минут.
Обидно, досадно, но ладно, подумал Турецкий. Придется откланяться, несолоно хлебавши. Потрясная женщина, конечно, но просто так, за здорово живешь, ничего не скажет. И по сути, она права: Турецкие приходят и уходят, а ей сидеть меж двух огней. Хорошо, если двух.
Он увидел, что Лемехова хочет что-то сказать, но ждет, что он сделает это первым. Пока он лихорадочно взвешивал, что бы эдакого выдать на прощание, его вдруг осенило:
– Ксения Александровна! Вы говорили про рыбалку! Бутыгин с Вершининым…
– Нет, о рыбалке не может быть и речи… – Видимо, такое разочарование было написано на его лице, что она объяснилась: – Слишком уж небезопасное занятие.