– Ой ли?
– Сорок точно плюс процент плюс половину старого – пять штук.
– Ты еще не определился с залогом.
– Не хочешь голову, пусть будет мое честное слово.
– Какое-какое слово?! Евгений! Тебе в цирке нужно выступать.
– Почему ты меня оскорбляешь? Я тебя когда-нибудь обманывал?
– Ты имеешь в виду за последнюю неделю? Не считая сегодняшнего вечера, мы общались минуты три. Ты попросил машину на два часа, пообещал, что с ней все будет в порядке. Обещал «перетереть с Есаулом» и уломать его продать медный поднос, который лежит у него на антресолях, в заводской музей. Обещал вчера вернуть половину долга. Обещал не появляться в моем доме. В остальном, не спорю, честность – твое второе имя. Я думаю, Кант, когда писал про категорический императив воли, видел сквозь толщу веков твою кристальную чистоту и благородство помыслов.
– Канта оставь в покое. Ты же знаешь, Кант для меня святое! За тачку сочтемся. С теми пацанами, что ее продырявили, я вопросы порешал, там просто непонятка вышла. А с бабками не расклад. Ну понимаешь, не расклад! С ментами катастрофа. Я думал, штуку суну, тол заберу, бабки верну. А хрен там! Еще десять штук сунул, чтоб забыли, что штуку давал. Короче, Ксения… – Тут пропищал будильник, и Рыжов второй раз за время своего визита посмотрел на Турецкого.
– Ну не ожидал, Ксения, – сказал он через полминуты, уже стоя в подъезде, – не думал, что ты меня так кинешь. Я человек не злопамятный, но так тебе этого не оставлю.
Захлопнув за Рыжовым дверь, Лемехова достала из бара коньяк, возиться с рюмками не стала – руки дрожали, плеснула граммов по сто прямо в нетронутые чашки и молча проглотила свою порцию, как микстуру.
– Чтоб они сдохли, – вздохнул отставший Турецкий. – Вы должны спросить: кто?
– Знаю. Те, кто нам жить мешает. Пойдемте на кухню, нужно сменить обстановку.
Турецкий, сочувственно вздохнув, подхватил тяжелый самовар с ложными вмятинами и ненастоящим сапогом и пошел следом за ней, не забывая поглядывать на ее филейную часть.
– Ксения… Или так вас тоже лучше не называть?
– Валяйте. И можно на «ты».
Можно, мысленно согласился с ней Турецкий, на кухне он почувствовал себя совсем по-домашнему. Закурил и, только сделав первую затяжку, сообразил, что не спросил разрешения, и пепельницы нигде не видать – Лемехова не курила. Она тут же подала ему розетку.
– Ксения, про какой тол говорил Рыжов?
– Понятия не имею.
– Так. А когда он занимал у тебя десять тысяч?
– Шестого мая.
– То есть в день гибели Вершинина?
– Да, я хорошо помню. Можете представить, сколько в тот день было разговоров.
– Э-э-э, прости. Конечно, не мое собачье дело, но я бы на твоем месте ему и трех рублей не занял.
Лемехова часто заморгала, и Турецкий подумал, что она вот-вот расплачется. Но ничего подобного, она улыбнулась, расправила осунувшиеся плечи, откинула голову – полностью вернулась в образ.
– Это он сегодня герой, как обычно, – сказала она, разливая подостывший, зато густо настоявшийся чай, – а тогда ты б его видел! Зеленый, как официантка в той забегаловке, губы синие, борода торчком, глаза выпучены как у ерша, зубы клацают, руки пляшут – натуральный эпилептик, только пена изо рта не идет. А артист он неважнецкий, по заказу вовек ничего подобного не сыграет. Сказал, мол, влетел, нужны десять тысяч немедленно, не то «поставят на перо».
– И почему – не объяснил?
– Нет.
– Если не секрет, Рыжову часто случается поиздержаться?
– Триста рублей на такси и шампанское для какой-нибудь высокородной леди, занимает раз в полгода. Иногда отдает. А по-крупному одолжился только раз, точнее теперь уже дважды.
– И, прости, опять не мое собачье дело, но если бы он предыдущий долг отдал, ты бы ему сейчас заняла?
Лемехова посмотрела на него укоризненно:
– Ну его совсем, я тебя умоляю!
С благородной грацией она допила чай. Турецкий подивился, как она не похожа на ту женщину, что буквально пять минут назад, морщась, отхлебывала из той же чашки коньяк.
– И… Саша, – добавила Лемехова, – Саша?
– Угу.
– Если ты думаешь, что у меня в подушке зашиты сорок тысяч, должна тебя разочаровать. Я их на принтере не печатаю. Мой бизнес во многом формальность, я живу на зарплату. И давай не будем об этом!
– Все, больше не буду, вот тебе крест! – Турецкий изобразил указательным пальцем крест на животе.
Он тоже проглотил остатки чая и подошел к окну, уперев лоб в холодное стекло. Он ждал, что Лемехова подойдет, и она действительно подошла, но тут он разглядел внизу на стоянке Рыжова. Тот допивал бутылку пива, и по его движениям нетрудно было догадаться, что он собирается вернуться.
– Прости, Ксения, – Турецкий с величайшей аккуратностью развел ее руки, обхватившие его сзади, – я должен выйти. Всего на пять минут!
Она не обиделась, не спросила зачем, только покорно кивнула:
– Хорошо. А я пока нового чаю заварю, этот остыл.
Когда Турецкий выскочил из подъезда, Рыжов двигался ему навстречу. Увидев разъяренного «важняка», он круто свернул в сторону, сделав вид, что направляется к мусорному баку выкинуть бутылку, и спортивным шагом устремился к проезжей части. Турецкий решил покурить и подождать, пока он поймает попутку или такси.
Почти сразу подъехало несколько машин, и одна из них подобрала Рыжова, но сатисфакции Турецкий не получил: из другой вылезли два типа, которых он видел при выходе из гостиницы. Тогда он не обратил на них особого внимания, но, взглянув сейчас, всякие сомнения отбросил: топтуны. Выругавшись во весь голос, он раздавил сигарету о свежевымытое крыльцо и вернулся в подъезд. По дороге ему пришлось отшвырнуть с прохода бабульку-консьержку, у которой не было инструкций впускать его вторично. Будь он хоть на полмизинца менее разъярен, она бы остановила его грудью, как фрицев под Москвой, и пришлось бы вести телефонные переговоры с Лемеховой.
– Черт побери, Ксения! – закричал он, так и не придя в себя, хотя специально поднялся на седьмой этаж по лестнице. – Эти ублюдки меня выследили! Гадство, я ж от них оторвался!
– Какие ублюдки? – встревоженно спросила она.
– А хрен их знает! Они засекли твой звонок в номер.
Она налила ему горячего чаю с каким-то невероятным ароматом, Турецкий сто лет не пил ничего подобного, а может, и вообще ни разу в жизни не пробовал, но, едва пригубив, отставил чашку.
– Мне нельзя здесь оставаться, прости!
– Да ладно, не девочка, – она погладила его по колену, – пойдем, я тебя провожу. Или посидишь еще полчасика?
– Нет. И лучше не провожай.
Он вышел, но, не дойдя до лифта, вернулся:
– Нет, Ксения, нельзя спускать подонкам! Ты не против прогуляться пятнадцать минут?
– Пойдем, конечно.
– Гулять тебе придется одной.
– Почему?
– Так надо.
Они зашли в магазин-стекляшку, Турецкий купил баллончики с белой и черной краской, соглядатаи наблюдали за ними из машины. Потом Лемехова подошла к телефону-автомату, а Турецкий направился к гаражу. Ребята занервничали, судя по всему, были не очень опытны, как он и предполагал. Один невзначай пристроился рядом с Лемеховой в соседнем автомате, а другой последовал за ним. Завернув за угол, Турецкий пробежал десяток шагов и спрятался за вытяжным колодцем. Когда незадачливый шпик прошел мимо – в гараж, он бегом помчался к неприятельской машине и, не теряя времени, забрызгал лобовое стекло черной краской. Потом огляделся, убедился, что ему никто не помешает, и уже белой добавил надпись. Чтобы не искушать судьбу, тут же выскочил на дорогу, с риском для жизни остановил попутку и поехал в центр.
Турецкий сошел на бульваре, начинавшемся у здания облпрокуратуры, рядом с тем самым кафе, где Лия разругалась с Лемеховой. Сейчас оно было до отказа забито молодежью студенческого возраста. На лавочках тоже не было места, да и одет он был не по погоде. А возвращаться в гостиницу не хотелось, выходка с краской придала ему сил, так и подмывало сотворить еще что-нибудь в том же духе.
Выкурив сигарету, успев при этом замерзнуть, но ничего не придумав удалого-молодецкого, он решил ограничиться бокалом-другим пива в первой попавшейся ночной забегаловке поприличней, без пьяных в зюзю подростков и без «пацанов»: нервишки разгулялись, может, потянуть кого-нибудь «разводить». Заодно не помешало бы составить стратегический план на завтра. Подумав о стратегическом планировании, он тут же вспомнил про своего недавнего попутчика.
– Визитка. Была визитка… – пробормотал Турецкий, остановившись посреди аллеи и роясь в портмоне.
– Что-то потерял, дядя? – посочувствовала ему сидевшая на скамейке школьница лет тринадцати.
– Хочешь? – вмешалась ее подруга. – Давай, дядя, не тушуйся! Даем без базаров!
– И недорого берем, – подхватила первая, – три сотни, тариф молодежный. Возьмешь двух сразу – оптовая скидка: полштуки.
– А членам профсоюза? – поинтересовался Турецкий, но они его не поняли.
Несколько секунд он раздумывал: сдать их наряду ППС или не стоит – и решил: не стоит. В сложившейся обстановке всякая сомнительная ситуация может быть вывернута наизнанку и обращена против него. Кроме того, еще неизвестно, пойдет ли задержание малолетних путан на пользу их нравственности.
Дмитрий Голик был дома.
– Я Александр Борисович, мы вместе летели из Москвы, – представился Турецкий.
– Да, помню, – удивленно ответил политтехнолог.
– А наш разговор помните?
– Да. В общих чертах.
– Мы могли бы его продолжить?
– Вы серьезно?! В принципе… Скажем, послезавтра в полвторого…
– Не пойдет. Вы спрашивали о моей профессии, и я вам не ответил, помните?
– Ну и?
– Я старший следователь Управления по особо важным делам Генеральной прокуратуры.
– Круто.
– Мы можем встретиться немедленно?
– Вы точно не шутите?
– Точно, точно не шучу.
– А где вы?
– «Пирамиду» знаете?
– Ждите, сейчас выйду.