– Ни один народ, обладающий чувством собственного достоинства, не согласится добровольно подчиниться враждебной силе. А в кавказских народах этого достоинства больше, кем у кого-либо ещё. Способы колонизации, на мой личный взгляд, конечно, должны были бы быть другими… Но, Иса Бечирович, нас отвлекли от вашего рассказа; вернитесь к нему, пожалуйста.
Ротмистр не спеша раскурил новую трубку, затянулся и продолжил.
– Так или иначе, но все черкесские народы вели войну с русскими разрозненно. Когда бились шапсуги, абадзехи и убыхи не помогали им, а воровали под шумок скот. Что было, то было. Потом беда приходила к абадзехам, и ситуацией пользовались уже шпасуги. Черкесы просили у Шамиля прислать им векиля[73]. Тот назначил Магомет-Амина. Молодой и деятельный, Магомет пытался создать из западных племён что-то похожее на восточный Имамат, но у него не получилось. И когда в 1859 году пал Гуниб и Шамиль отправился в Калугу, пришла очередь черкесов.
Даур-Гирей снова затянулся, сурово поглядел на своего оппонента, но Ильин молчал.
– Мы жили тогда на своих родовых землях по Пшахе, на северном склоне Главного хребта. Отец был храбрый человек и обладал военным талантом. Магомет-Амин назначил его начальником одного из четырёх мехкеме[74], на которые была разделена Абадзехия. Но после пленения Шамиля Магомет сдался русским властям и прекратил борьбу. В 1861 году в долине Сочи был учреждён Меджлис – верховный орган власти всех черкесских племён. Отца избрали его членом. Меджлис обратился к российскому императору с просьбой не строить на черкесских землях дорог и крепостей, не вводить войска и дать племенам политическую самостоятельность. Были направлены письма в Лондон и Константинополь с просьбой об официальном дипломатическом признании союза адыгских племён. И Россия, и Европа с Турцией проигнорировали эти обращения… Александр Второй собрался закончить многолетнюю войну. Ему оставалось только раздавить Закубанскую Черкесию.
Не знаю, чем руководствовался истинный завоеватель Кавказа граф Евдокимов. Для меня это всегда представляло загадку. Но вышло так, что, благодаря его стратегии, все черкесские народы покинули Кавказ. Те, кто выжил, поселились в Турции. Вот, посмотрите вокруг. Здесь, в Дагестане, мы видим всюду мирную жизнь. Люди покорились, и их не тронули, оставили на родных местах, у родных могил. Почему нельзя было так же поступить с черкесами? Неужели они хуже, опаснее, бесчестнее чеченцев? Я думаю, все согласятся, что абадзехи во всех отношениях лучше и порядочнее. За что же их тогда изгнали? А кто не уехал – того истребили… Если сейчас пройти по северо-западным склонам Главного хребта, повсюду откроются развалины селений и заросшие бурьяном поля. Целый народ ушёл в небытие… Если и отыщется где жизнь, то это окажутся русские переселенцы. Уже более двадцати лет наши горы пусты; люди их покинули.
В 1861 году мне было четыре года, но я всё отчётливо помню. Отец часто уезжал, появлялся ночами, не надолго, и мать всё время плакала. Потом нам сказали, что надо уходить к морю. Старики, женщины и дети двинулись через перевалы. Мужчин было мало: они или погибли, или сдерживали колонны Евдокимова. Как сейчас вижу: меня везут на осле, дедушка идёт впереди, ведёт осла в поводу. Ужасная дорога – сначала каменные осыпи, потом тропа по пояс в снегу. Всюду лежат мёртвые… Подыматься всё труднее. Наконец и осёл уже не мог идти. Дедушка посадил меня к себе на закорки и полез вверх. Казалось, конца этому не будет. Старик хрипел и всё чаще останавливался передохнуть. Вдруг я увидел море. Всё в солнечных блёстках, в полнеба, без конца и без края. И кое-где белые пятнышки – это были паруса турецких фелюг. А далеко внизу берег, и на нём, словно насекомые, огромная шевелящаяся человеческая масса… Дедушка перетащил меня через перевал, посадил на камень и ушёл обратно. Вскоре он привёл мать и тётку, и снова ушёл, за бабушкой. Больше мы его не видели… Просидели на камне два дня, но стало холодно и кончились припасы. Мы всё надеялись и боялись отойти. Мать хотела отправиться назад, за перевал, на поиски деда, но тётка её не отпустила. Сказала, что сейчас главное – спасти меня.
– И вам никто не помог? – спросил подавленный Лыков.
– Там никто никому не помогал. Сил уже не хватало даже на самого себя. Весь путь к морю был усеян телами, они словно указывали дорогу к берегу. Тётка наклонялась и осматривала трупы, нет ли на них какой еды. И нашла немного ячменя… Мы жевали его на ходу. Потом оказались на берегу. Там была давка, горели костры и всюду толкались толпы голодных озлобленных людей. Очень много людей, по обе стороны, сколько видит глаз. И ещё собаки. Тысячи собак, которые пришли с той стороны хребта следом за своими хозяевами. Когда хозяева умирали или, что реже, уплывали, собаки становились дикими. Они сбивались в огромные стаи и скитались по берегу. На людей собаки не нападали, поскольку были обеспечены едой вдоволь – они ели трупы. Тела лежали повсюду, никто их не погребал, и псы обжирались досыта…
– Но почему люди так умирали? – спросил Лыков. – Лес есть, море есть. Лови рыбу, жги костёр и жди корабля…
– Был март месяц. Пустые голые леса, холодное море, ночью заморозки и почти нет мужчин. Умирали от голода и холода, ведь не перенесёшь же через Главный хребет много провизии… Достигали берега уже обессиленные люди, с пустыми руками. Скот весь остался на той стороне, он не смог перейти по заваленным снегом перевалам. Но больше всего умирали от болезней. Их было две – дизентерия и тиф. Ослабевшие люди уже не могли им сопротивляться.
Нам сначала повезло. Найдённый тёткой ячмень сделал так, что нас приняли в небольшое сообщество. Пятнадцать женщин и детей, и один мужчина. Он ходил в лес и заготавливал дрова для костра. И ещё у них была большая медная кастрюля. В ней отваривали воду, поэтому среди нас не было дизентерии. Ещё готовили просо и ячмень. Так мы прожили четыре дня. Потом пришла фелюга, и мужчина с семьёй уплыли. Но они оставили нам кастрюлю, и мы ещё какое-то время кормились. Помню, этот добрый человек перед отплытием ушёл в горы и принёс нам дров, чтобы хватило на пару дней. Я сидел на поленьях и караулил их… Потом кончились все припасы и все дрова. Мы не могли добыть себе топлива, а хворост на много вёрст вокруг был уже давно сожжён. И тут появился отец. Какое было счастье! Он прошёл по берегу от Вельяминовского до Сочи и всюду искал нас. И нашёл! Мы все плакали от счастья. Но отец оказался ранен в правую руку. Он потерял много крови и очень ослаб. И всё-таки мы были вместе. Отец принялся выяснять насчёт кораблей. Они появлялись, один-два за день, и постепенно увозили людей с этого страшного берега. Но судов не хватало, нужно было ждать своей очереди. Некоторые ждали её уже второй месяц, медленно умирая. Однако среди нас теперь оказался взрослый мужчина, который мог разговаривать с капитаном. И вот, когда подплыла очередная кочерма[75], мы все пошли к ней… У отца имелось четыреста рублей золотыми монетами, этого было более, чем достаточно на оплату переезда и на жизнь в Анатолии в первое время. Отец и мать строили планы. Мы уже поднялись по сходне, не веря собственному счастью… Сейчас уплывём отсюда! Но вдруг отец стал кричать на капитана. Он приказал матери и тётке бежать скорее обратно на берег. Мать схватила меня в охапку и кинулась назад. Оказалось, что отец узнал капитана кочермы. Он видел его вчера возле Вельяминовского. Там капитан набрал полное судно мухаджиров[76] и отчалил с ними в Анатолию. А сегодня он оказался в двадцати верстах южнее, и без пассажиров! А до Анатолии три дня пути.
– Он пересадил людей на большой пароход? – спросил Таубе. – И вернулся за новой партией?
Даур-Гирей некоторое время молча смотрел на барона, потом сказал:
– Да-а-а… Вы действительно не понимаете, или смеётесь? Такими вещами ведь не шутят.
– Не может быть…
– Увы. Может. Турок-капитан брал пассажиров и отплывал с ними от берега. В море команда грабила людей и бросала за борт. А утром они опять причаливали, но уже в другом месте, чтобы не быть узнанными. Брали новую добычу, и всё повторялось. Если бы отец не шёл по побережью и случайно не запомнил капитана и его корабль, мы сели бы на эту кочерму и все бы погибли там. А так погиб один отец…
– Он не успел убежать? – спросил Лыков взволнованно.
– Да. Капитан и команда очень разозлились на него за то, что отец обнаружил их секрет. И рассказал о нём людям вокруг. Кто успел уже сесть, спрыгнули обратно на берег. А турки застрелили отца из ружья и уплыли. Наверняка отмеряли ещё десять-пятнадцать вёрст и причалили, чтобы взять новую партию жертв. А мы снова остались одни… Через день мать заболела. Думаю, что от потрясения, когда на глазах у неё убили мужа. И очень быстро умерла. Ещё какое-то время мы просидели вдвоём с тёткой около тел моих родителей. У нас уже не было ни огня, ни еды. Люди вокруг постепенно все пропали: кто не умер, тот уплыл. Огромная стая собак столпилась вокруг нас и караулила каждое наше движение. Не понимаю, почему они не разорвали нас на части… А потом появились русские. Это был Даховский отряд полковника Геймана. Он шёл вдоль южного склона Водораздельного хребта и сгонял оттуда к побережью последние группы черкесов. Гейман известен своей жестокостью, но его офицеры были добрые люди. Так я спасся.
Под навесом повисла тягостная тишина. Капитан Ильин за спиной Даур-Гирея делал барону красноречивые знаки: «я же говорил!». Таубе поднялся хмурый, выбил трубку об каблук и убрал в карман мундира. Потом сказал, глядя ротмистру в глаза:
– Иса Бечирович! Мы, русские, много перед вами виноваты. И перед вашим народом. Я не знаю, что сказать в оправдание случившегося. Могу только высказать глубокое личное сожаление, которое, конечно, ничего уже не изменит…