Артилевский отстегнул оружие с пояса и протянул его Лыкову.
– Оказался настоящий «базалай». С тех пор с ним и не расстаюсь.
Да, подумал Алексей, вот и происхождение выяснилось; а я поторопился плохо подумать…
– Дорогая вещь, – сказал он, возвращая кинжал войсковому старшине.
– Дорога память. Память о том времени, когда ты был молод… Так вот, об артиллеристах. Вернулся я к горской позиции и вижу: два десятка солдат, из которых большинство, как и я, ранены, пинают возле пушки человека. А тот катается по земле и бранится. По-русски. Оказалось, артиллерист, наш дезертир. До последнего стрелял, не убегал, сволочь! Солдаты, понятное дело, разъярились. Войне конец, а этот… Ну, и зажгли его.
– Зажгли?
– Да. Ещё живого. Подпалил на нём одежду. Он вскочил, бегает, а они встали кольцом и из круга его не выпускают, толкают вовнутрь. Дезертир кричит, мечется, а мои ширванцы только прикладами его угощают…
– Пощады не просил?
– Потом уже, перед тем, как помирать. Сказал: братцы, добейте, мочи нет терпеть.
– А солдаты?
– Смеются. Говорят: привыкай, собака, тебе теперь в геенне каждый день эдак-то будет. Минут двадцать он горел, и сознание не терял, пока не кончился. Вот, Алексей Николаевич, так я ознакомился с людьми Лемтюжникова. Ну-с, пойду встречу исправника, а вы поскорее поправляйтесь!
Артилевский ушёл, а вместо него вскоре появился озабоченный Таубе.
– Ну, Лёха, ну, орёл! – сказал он. – Такого зверя завалил. Знаешь, кого ты стрельнул?
– Которого из трёх?
– Первого, в синем бешмете, что был возле коней. Оказался сам Гамзат-пушикчи[81]!
Лыков скривился:
– Если бы ты сказал про Большого Сохатого или Верлиоку… А имя твоего злодея мне ни о чём не говорит.
– Один из опаснейших преступников Дагестана. Грабят многие, а этот ещё и убивал: старался не сохранять свидетелей. На его совести более десяти жизней. Кровников имел по всей Аварии. Аул гудит – у него и здесь имелись жертвы. Три года за ним охотились. И армия, и полиция, и кровники – а попался он тебе!
– Да чёрт с ним, – отмахнулся Алексей. – У меня сейчас была интересная беседа с Артилевским. Выяснилось, например, откуда у него такой кинжал. И вообще, он оказался лучше, чем я до сих пор полагал.
И он пересказал барону свой разговор с войсковым старшиной. Тот внимательно выслушал, вздохнул:
– Да, туману всё больше. Ну ничего! На заколдованной горе весь туман рассеется. Что-то лекаря долго нет, а тебе пора уж менять перевязку.
Тут из-за забора этапного двора вышла женщина. Даже, скорее, дама… Лет тридцати, русская, стройная, с привлекательным лицом и чудными карими глазами. Откуда такая в диком дагестанском ауле? Дама была одета в простой, но элегантный укороченный костюм, а в руке держала акушерский саквояж.
– Добрый день, господа, – сказала она приятным воркующим голосом. – Это вы затребовали доктора? Прошу прощения, я только сейчас освободилась.
– Вы… доктор? – ошарашено спросил подполковник, торопливо снимая фуражку. Лыков немедленно последовал его примеру.
– Лидия Павловна Атаманцева, здешний лекарь. Куда идти?
– Вон туда, пожалуйста. Раненый перед вами. Лыков Алексей Николаевич. А я Таубе Виктор Рейнгольдович.
– Ранение сквозное?
– Я вытащил пулю своими силами, – пояснил сыщик. – Стало сквозное.
– Своими силами? – с интересом глянула на него Атаманцева. – Имеете опыт?
– Приходилось воевать…
Втроём они прошли в комнату начальника караула, отведённую для раненого.
– Простите, госпожа Атаманцева… – нерешительно начал барон, – но… что, в ауле нет другого доктора? Или хоть табиба. Не может быть, чтобы к вам обращались за врачебной помощью горцы-мужчины.
– Что, не ожидали увидеть здесь «жевешку»[82]? – неприязненно ответила Лидия Павловна. – Вы тоже из них, из этих? Разумеется, мужчин пользует местный табиб. Ко мне приходят женщины и дети. Но он сейчас в отъезде, вернётся только завтра утром. Что вас смущает? Я с отличием закончила Женские врачебные курсы при Медико-хирургической академии. Была ассистентом профессора Здекауэра. Мне уйти?
– Нет, ни в коем случае! – воскликнул Таубе. – У нас с Алексеем Николаевичем нет никаких сомнений в вашем опыте! Просто это несколько неожиданно: в глухом аварском ауле встретить такую женщину.
– Какую ещё такую женщину? – вскинулась Атаманцева. – Я вам дипломированный доктор, а не объект для волокитства!
Таубе окончательно смешался:
– Ну, я выйду, оставляю Лыкова на вашем попечении.
И быстро ретировался в общую комнату, плотно закрыв за собой дверь.
– Раздевайтесь! – приказала Алексею «жевешка».
Тот, смущаясь, снял бешмет и стянул рубаху.
– Ого!! – опешила Атаманцева, – Да вы, Алексей Николаевич, истинный геркулес! Какое великолепное сложение! С вас только статую лепить! Подковы случайно не ломаете?
– Только по необходимости, – сдержанно ответил коллежский асессор.
– А согните мне пятак на память! Впрочем, простите, это я глупость сказала. У вас же рука ранена.
Лыков без труда мог сложить пятак пирожком пальцами одними левой руки, но решил этого не делать. Докторша показалась ему излишне раскованной. Вспомнились рассказы о «жевешках», их распущенности и дурных нравах.
Атаманцева тем временем обошла Лыкова кругом, внимательно разглядывая.
– Великолепно! Какой торс! Ничего подобного никогда не видела. Но… эк вас, однако, передырявили-то… Шесть?
– Семь. Ещё одно на ноге. Эта дырка восьмая.
– Что у вас за служба, если так перепадает?
– Я служу в полиции в чине коллежского асессора.
– В полиции? – Лидия Павловна сразу отшатнулась.
– Да, в Петербурге, в Департаменте полиции чиновником особых поручений.
– Особых поручений? Политических ловите – в этом ваши особые поручения?
В голосе «жевешки» послышались откровенно враждебные ноты.
– Мои клиенты – исключительно уголовные. Народ опасный – сами видите; на каторгу добровольно идти не хотят. Я очищаю от них общество и не собираюсь стыдиться своей службы, как бы это кому-то не нравилось.
– Только уголовные? Поймите, для меня это очень важно!
– Вы не случайно в этих краях? У вас были неприятности с полицией?
– Два года пребывания в одиночной камере петербургского Дома предварительного заключения – это, по-вашему, фунт изюму?
– За что вас так?
– Я однажды была на квартире студента, у которого так же однажды, совсем в другое время, побывал террорист Тихомиров.
– И всё?
– И всё. Никакого личного с ним знакомства, никаких разговоров, прокламаций…
– Был суд?
– Нет, всё решило Особое совещание во внесудебном порядке. Пять лет высылки на Кавказ. Два года уже прошли, но ваши любят продлевать срок ни за что…
Разговаривая, Атаманцева ловкими пальцами привычно размотала повязку.
– Потерпите, сейчас будет больно.
Сильным рывком она оторвала запёкшийся кровью кусок. Лыков даже не вздрогнул.
– Вы сильный мужчина, – похвалила она его. – Не только в смысле мускулатуры.
– Привычка.
– Скажите, это вы застрелили Гамзата-пушикчи?
– Да.
– В прошлом году он зарезал моего мужа на дороге в Гуниб. А тело сбросил в пропасть. Пришлось хоронить его в закрытом гробу.
– Мне очень жаль.
– А мне – нисколько! Если откровенно, я даже ему благодарна. Как ни страшно для вас это звучит… Мой супруг был домашний деспот. Тот факт, что мы там, на курсах, изучали анатомию… Значит, видели голых мужчин… Ну, вы догадываетесь – за это многие считают нас женщинами дурной нравственности. У моего благоверного это сделалось манией.
Озадаченный сыщик молчал. Между тем Атаманцева вынула из саквояжа иглу, нить и принялась деловито прокаливать жало иглы на пламени лампы.
– У входного отверстия рваные края, лучше их зашить, чтобы ткани быстрее срослись, – пояснила она. – А выходное отверстие почему-то аккуратное…
– Это я сделал, шомполом. Вытолкал пулю из канала, и куски материи затем.
Докторша поглядела на Лыкова с удвоенным интересом:
– Снова вы меня удивляете. Давненько уж мужчины меня не удивляли! Они обычно плохо переносят боль. Намного хуже, чем мы, женщины.
– Вы, кажется, вообще недолюбливаете мужчин?
– Вот ещё глупости! – фыркнула Атаманцева. – Для чего же ещё жить, если не для любви?
Лыков начал уже чувствовать неладное. Между тем Лидия Павловна в три стежка ловко и аккуратно стянула рану и заметала нить; осталось только отрезать её кончик. Однако эскулапка не стала прибегать к помощи ножниц, хотя Лыков и видел их в её саквояже. Она прижала к себе руку Лыкова, прильнула губами и ловко откусила нить возле самого основания. Сыщик не почувствовал никакой боли; ему даже было приятно. Закончив с шитьём, «жевешка» не отпустила руку сыщика, а продолжала прижимать её к своей груди. Алексей чувствовал, как под его пальцами часто-часто стучит сердце докторши. Ситуация сделалась весьма двусмысленной. Я же женат, подумал он. Я не должен! Ах, Варенька! Но отдёргивать руку ему уже не хотелось…
– Ну, как? – Атаманцева требовательно заглянула в глаза коллежскому асессору. – Всё хорошо?
– Да. Благодарю вас.
Наконец, Алексей решился освободить руку, но его держали крепко.
– Послушайте, – начал он просительным тоном, – отпустите уже меня. Я женат. У меня двое детей. Два мальчика…
– Мне всё равно, хоть три девочки.
– Но я люблю свою жену!
– Да и любите на здоровье. Но только она там, далеко, а я здесь. Или я некрасива? Не в вашем вкусе?
– Вы очень интересная женщина! Но… я же не свободен!
– Какие глупости вы говорите. Это условности. Которые ничегошеньки не значат между прогрессивными людьми.
Не избалованный женским вниманием, Лыков был сильно озадачен. Никогда ещё его не соблазняли столь откровенно и настойчиво. Он решил действовать по-другому.