В камышах с шумом снялась стая уток и засвистела крыльями. Дети побежали дальше.
Вставало солнце, и с той стороны, откуда оно вставало, трещали кусты от коровьего стада и слышались голоса.
— Дедушка Денис коров пригнал, — сказала Варя. — Он, наверное, с твоим отцом разговаривает.
— Побежали к нему.
— Побежали.
Кусты расступились, и дети увидели разноцветных коров, костер, что отчаянно дымил. А рядом — пастуха Дениса в брезентовом плаще и Колиного отца, мокрого с головы до пят, со спутанными волосами, в которых застряла водоросль. Колин отец сидел на траве и трудно дышал. У ног его в воде лежала сеть.
Коля-Николай вытянул сеть на берег. В ней запутались водоросли и подлещик. Подлещика мальчуган отпустил в озеро.
— Я бы эту снасть, — в сердцах сказал Денис, — сжег и мелким пеплом развеял по ветру! Из-за нее, Коля, твой отец чуть не погиб. Он в ней запутался и чуть не утонул. Сожжем?
— Не загорится она…
— На хорошем-то огне сгорит, — рассудил Денис. — Большой жар все подберет.
За оба конца вместе с водорослями ребята бросили грязную сеть в огонь. Он сразу погас, и во все стороны пошел дым.
Денис (он все-таки тридцать лет работал пастухом, директором стада, как с уважением величали его старые люди на селе) обращаться с кострами умел: подул, поворошил, подложил бересту…
И огонь, окутанный дымом, раздышался, разговорился и широкой вольной тягой пошел в небо, до того чистое и тихое, что Варя какое-то время не могла оторвать от него глаз. Колин отец, икая, смотрел, как горит его сеть.
В правой руке Денис поднес ему кружку горячего чая, а левой придержал за спину, — стуча зубами о край кружки, Колин отец отпил глоток…
— Озяб? — спросил Денис.
— Хо-оолодно-оо…
— Еще попей чайку.
Коровы разного цвета собрались вокруг людей и разглядывали их выпуклыми печальными глазами, будто жалели Колиного отца.
— Чего не видели? — негромко спросил Денис, и от его голоса по коровам прошло ленивое движение, но уходить они не собирались.
Колиного отца била дрожь, и ни костер, ни чай не могли его согреть. Мало-помалу он успокоился и вслух все вспомнил: как ставил сеть, стал выпутывать руку, а лодка сыграла — он упал в воду, и ноги захлестнула режь — сетные нитки. Дернулся туда-сюда и запутался в сети окончательно.
— Я… еще подумать успел: попался, как щука. Но у нее жабры, а у меня их нету. Солнышко вспомнил… Детей… Жену… Маму свою… А вода душит, дышать не дает… И свет в глазах потух: сознание потерял… Нет меня!.. Хорошо еще, это было близко от берега… Денис Иваныч тут случился… Поймал меня за рубаху и вытянул на берег… Искусственное дыхание стал делать… Откачал меня. К жизни вернул! Из черноты…
Он отвернулся, и плечи его затряслись.
Денис налил ему еще чаю и сказал:
— Федор Николаич, ты порадуйся, что живой!
Он встал и прикрикнул на коров:
— Но-ооо! Чего уши развесили? Кто за вас траву есть будет? Я, что ли?
На этот раз голос у него был грозный, и коровы нехотя попятились.
— Куда ты? — слабым голосом позвал Колин отец. — Сидел бы…
— У меня работа.
— Спасибо тебе!
— Не за что. Но-ооо! Куда, непослушные? Куда? Ешьте, пока дают…
Крики Дениса удалялись вместе с треском кустов, и в сиротливой тишине на озере сыграла рыба.
— И нам пора уходить, — пробормотал Колин отец.
Домой добирались с отдыхом. Тележку с пустой плетенкой толкали дети, а Колин отец плелся позади. Дети хотели подвезти его, на колесах быстрее, но он отказался, а перед домом наказал сыну:
— Матери не сказывай…
Мать, сияя бусами, встретила их с тазом зеленых яблок — собрала с диких яблонь. Она хотела спросить, много ли поймали рыбы, но хозяин (откуда сила взялась!) рявкнул:
— Женька где?
— На речке…
— Ты что его одного на речку отпускаешь? А если утонет? Там такие омуты…
— Да вон он идет, — растерялась женщина. — Ты не кричи на меня, Федор Николаич, Христа ради. Чем я тебе не угодила? Я сегодня всю ночь не спала. Увидела сон: упало дерево. Я его поднимать, а оно падает. Ну, думаю, с тобой плохо. Пришел бы скорей. Издалека вас увидела, радости-то! Самовар поставила, диких яблочек собрала…
Подошел запыхавшийся Женька и, ткнувшись, в отцовы колени, спросил:
— Много поймали?
Отец погладил его по голове и сказал:
— Ты один на речку не бегай… Ну, мать, веди нас чай пить. И ты, Варя, приходи.
А хозяйка не сводила глаз с хозяина, и по лицу ее Варя поняла, что женщина догадывается о недавней беде.
Прежде чем идти в гости, Варя переоделась у себя дома и подивилась, до чего тепло и ласково обняло ее сухое платье, и не заметила, как заснула.
Она проспала до ночи и проснулась в темноте на стуле, с закрытыми глазами перебралась на кровать и снова заснула без сновидений.
Сны пошли под утро, один наряднее другого и очень жизненные. Но все они забылись, кроме отрывка, где Варе приснилось, будто Колин отец отдал старому учителю все свои деньги, четырнадцать тысяч, завернутые в клеенку, и сказал: «На ремонт школы».
Что было дальше — сон не показал. А может, и показал, да забылся.
И это было обидно Варе, потому что хорошие сны она коллекционировала, как марки или редкие монеты, и мысленно возвращалась к ним. Перебрать в памяти добрый сон было для девочки радостью. Были у нее и такие сны, которыми ей хотелось делиться с людьми, но она стеснялась и никому их не рассказывала, кроме мамы.
Но мамы дома не было, и Варя было загрустила, но вспомнила, что еще вчера, по обещанию, она, Варя, должна была красить парты со старым учителем, и заторопилась в школу.
По пути она зашла за Колей-Николаем. Соседи спали, кроме хозяйки, занятой варкой варенья из зеленых яблок.
— Я Колю-то разбужу? — спросила хозяйка шепотом.
Шепотом же Варя ответила:
— Пусть спит.
— Сколько можно? Я думаю: живы ли мужчины мои? Подойду послушаю. Слава богу, дышат. И спят, и спят, и спят. День спят, ночь спят, утро спят, сколько можно? Что у вас там такое было?
Варя помолчала и перед дорогой шепнула:
— Проспится — пусть в школу бежит. Нас учитель давно звал парты красить…
И где бегом, а где шагом поспешила в Соболеково, в школу.
Глава шестаяБелая парта
Школа как вымерла.
Комната учителя была не заперта. В ней пахло полынью, летали осы, а самого хозяина не было.
Варя пошла по классам искать его.
От ее шагов заскрипели половицы и поднялось эхо. Звуки эти, в обычное время заглушенные голосами, звонками и топотом ног, сейчас сказали девочке, что школа — одушевленный дом, как тот, где она живет с родителями, только больше.
Учителя она нашла в своем классе. Он красил парты в белый цвет и прислушивался к шагам гостьи.
— Я думаю: кто это ходит? — обрадовался, он. — Шаги такие важные. Какой такой начальник приехал?
И старый учитель засмеялся.
— Коля вернулся, — несмело сказала девочка.
— Отец-то у него жив-здоров?
— Жив…
— По радио по сарафанному передали, будто он сам себя поймал в сеть, да нефтяники вытащили…
— Нет, — сказала Варя, — его пастух Денис вытащил. Как раз тут мы с Колей подбежали.
— Напугал он вас, наверное!
Учитель искал очки, охлопывая себя по карманам, и прислушивался к половицам.
— Опять кто-то ходит?
Варя знала, что у учителя в Москве есть дочь, да все не соберется к нему приехать, и много лет ждет он ее и даже на уроках прислушивается к шагам в коридоре: не она ли?
Неслышно вошла кошка и мурлыча принялась тереться о домашние туфли учителя.
— Ну вот, — сказал он и взял кошку на руки. — Гости съезжались на дачу…
Школа загудела от шагов, и в класс набились Женька, Коля-Николай и Колин отец в выглаженном пиджаке и стеснительно поздоровались с учителем.
— Что я говорил? — Учитель улыбнулся Варе. — В самом деле: гости съезжались на дачу…
Колин отец снял фуражку, пригладил волосы и вежливо кашлянул.
— Клавдий Дмитриевич, — сказал он, — у меня второй подрос… Женя… В сентябре ему семь лет. Как бы его в первый класс записать?
Учитель поставил кошку на пол, как-то сразу нашел очки, надел их, чтобы получше разглядеть новичка, но Женька, который до этого стоял впереди всех, вдруг спрятался за отца, за отцову ногу, и затаился там. Учитель подождал и серьезно заявил:
— Мы таких стеснительных не берем.
— Женя, слышишь, что учитель говорит? — пристыдил отец. Но малыш не шелохнулся, и отец шепотом сообщил:
— В ногу мне дышит.
— Дыши, дыши, — разрешил учитель. — А мы про тебя и не вспомним.
— А чего про него вспоминать? — поддержала учителя Варя. — Про такого мышонка.
Тут разом заговорили остальные:
— Забыли мы про него!
— Правда, правда, — подтвердил учитель. — И смотреть на кошку нечего. Она тоже тебя забыла…
Женька обиженно прогудел в отцову ногу:
— Не забыла…
— Громче, — распорядился учитель.
— Не забыла!
Учитель похвалил:
— Хорошо слышно. Сейчас мы его и запишем.
Теперь Женька не прятался, а во все глаза смотрел, как его будут записывать. У старого учителя не было при себе ни ручки, ни карандаша, ни бумаги, но он сделал вид, что у него все это есть и что он старательно заносит в записную книжку фамилию, имя и отчество новичка.
Вот учитель спрятал в карман несуществующие орудия письма и торжественно провозгласил:
— Большое дело сделали — в школу человека записали! Теперь, Женя, можешь гулять до первого сентября.
— Спасибо, Клавдий Дмитриевич, — сказал отец и дернул Женьку за рукав: — Спасибо говори!
— Спасибо, — пробормотал мальчуган и пожаловался отцу на учителя: — Он меня и не записа-аал…
Отец надел фуражку, взял младшенького за руку и несмело улыбнулся учителю:
— Так и не мог я отсюда уехать, Клавдий Дмитрия…
— Карантин помешал? — спросил учитель.
— Не только, — ответил Колин отец. — Легко сказать: уеду. Собраться легко… А если я тут всю свою жизнь прожил?.. Вчера я сам в свою сеть попал…