ССЫЛКА НА ЮГ
Пушкин стал популярным поэтом. Но у этой популярности оказалась и оборотная сторона. Некоторые его язвительные эпиграммы и стихи с критикой существующего порядка попали к Александру I, который возмущенно заявил: «Пушкина надобно сослать в Сибирь; он наводнил Россию возмутительными стихами, вся молодежь их читает». Лишь заступничество друзей поэта и матери царя Марии Федоровны позволило смягчить приговор.
6 мая 1820 года Пушкин по требованию служебного перемещения выехал из Петербурга на юг. До этого Александр Сергеевич бывал только в Москве, Захарове, Петербурге, Царском Селе, да пару раз в селе Михайловском.
Маршрут поездки на юг: Петербург — Луга — Великие Луки — Витебск — Орша — Могилев — Чернигов — Киев — Золотоноша — Кременчуг — Екатеринослав, к генералу И. Н. Инзову (с июня 1820 года наместник Бессарабии, а с июля 1822 — новороссийский губернатор). Приехав в Екатеринослав, Пушкин искупался в холодных водах Днепра и сильно простудился. Случай помог ему и подлечиться, и побывать на Кавказе и в Крыму: в Екатеринослав приехал генерал Н. Н. Раевский с сыном Николаем, дочерьми Марией и Софьей, совершавшими поездку в Крым через Кавказ. Он попросил Инзова отпустить Пушкина с ним на Кавказские Минеральные Воды «для поправки здоровья» и получил разрешение.
Поехали в двух каретах и коляске по маршруту: Екатеринослав — Мариуполь — Таганрог — Новочеркасск — Ставрополь — Пятигорск (здесь к ним присоединился на некоторое время второй сын генерала Александр) — Тамань — Керчь — Феодосия — на корабле в Гурзуф; здесь их встретили остальные члены семьи генерала: жена Софья Алексеевна с дочерьми Екатериной и Еленой — Ялта — Бахчисарай — Симферополь — Одесса — Кишинев. В Кишиневе Пушкин в сентябре 1820 года предстал перед генералом Инзовым, который к этому времени переехал сюда из Екатеринослава вместе со своей штаб-квартирой.
На новом месте службы Пушкин обрел много новых знакомств. Из Кишинева он совершал поездки в Каменку — усадьбу Давыдовых, Киев и в другие места. Летом 1823 года Инзов был освобожден от должности наместника Бессарабии, а на его место назначили новороссийского генерал-губернатора М. С. Воронцова с резиденцией в Одессе, куда надлежало переехать Пушкину.
Зимой 1824 года отношения поэта с Воронцовым испортились: «Я поссорился с Воронцовым и завел с ним полемическую переписку, которая кончилась с моей стороны просьбою в отставку». 11 июля 1824 года было получено предписание, утвержденное Александром I: «Пушкина исключить из списка Министерства иностранных дел… и выслать в Псковскую губернию в село Михайловское».
Орлова Екатерина Николаевна
Екатерина Николаевна Орлова (1797–1885) — старшая дочь Николая Николаевича и Софьи Алексеевны Раевских, жена (с 1821) командира дивизии генерал-майора М. Ф. Орлова. Отец Екатерины, Николай Николаевич Раевский — внучатый племянник Г. А. Потемкина, генерал, герой Отечественной войны 1812 года, мать, Софья Алексеевна — внучка М. В. Ломоносова.
Екатерину Пушкин тоже знал еще со времени окончания лицея. Она была умна, обладала сильным характером и твердой волей; хорошо знала литературу, в частности Байрона. Пушкину нравилось беседовать с ней на различные темы, поэтому они проводили вдвоем довольно много времени. Однако впоследствии по каким-то необъяснимым причинам Екатерина Орлова категорически отвергала свою близость с Пушкиным и даже то, что помогала ему в изучении английского языка. По ее словам, в гурзуфском доме в Крыму Пушкин и Николай Раевский, читая Байрона, лишь изредка не понимая значения слов, «посылали наверх к Катерине Николаевне за справкой».
«Все его [Раевского] дочери — прелесть, старшая — женщина необыкновенная», — писал Пушкин брату Льву в 1820 году. Он многократно ее рисовал, посвящал ей стихи, но указать посвященные лично ей, теперь не представляется возможным. В мае 1821 года Екатерина Николаевна вышла замуж и поселилась в Кишиневе. Сообщая Вяземскому о предстоящей свадьбе, А. И. Тургенев сокрушался, что женится «та самая, по которой вздыхал поэт». После замужества Пушкин продолжал бывать у нее, несмотря на неприязнь, которую по понятным причинам испытывал к нему ее муж Орлов. В письме Тургеневу (7 мая 1821) поэт писал: «…Здесь такая каша, что хуже овсяного киселя. Орлов женился; вы спросите, каким образом? Не понимаю. Разве он ошибся плешью…»
Екатерина Николаевна в ноябре 1821 года сообщала своему брату Александру: «Пушкин больше корчит из себя жестокого; он очень часто приходит к нам курить свою трубку и рассуждает или болтает очень приятно… Я побуждала Пушкина написать тебе, он обещал мне послать тебе письмо с курьером… У нас беспрестанно идут шумные споры — философские, политические, литературные и др.; мне слышно их из дальней комнаты».
В дружеской среде Пушкин называл ее «Марфой-Посадницей» или «Мариной» (имеется в виду Марина Мнишек — героиня «Бориса Годунова»). «Моя Марина — славная баба, настоящая Катерина Орлова! Не говори, однако ж, этого никому!», — писал Пушкин П. А. Вяземскому. 7 ноября 1825 года он вновь напомнил об этом Вяземскому: «…На Марину … ибо она полька и собою преизрядна (вроде Катерины Орловой, сказывал это я тебе?)»
Орлов был арестован по делу о восстании декабристов, но освобожден с увольнением из армии и поставлен под полицейский надзор. 26 декабря 1826 года Екатерина Орлова вместе с Пушкиным присутствовала у З. А. Волконской в Москве на прощании с уезжающей в Сибирь ее сестрой Марией Волконской. Поэт и Орлова встречались в Москве и позже в 1833–1836 годах. Пушкинисты считают, что именно ее в 1829 году поэт занес в свой Донжуанский список (под именем «Екатерина III»).
Творчество и жизнь Пушкина всегда были ей интересны. Так, в письмах к братьям она писала: «Я получила письмо от Вяземского, который сообщает мне о возвращении Пушкина в Москву… Он закончил трагедию „Борис Годунов“, о которой говорят, что это прекрасное поэтическое произведение. Государь принял Пушкина со всей возможной добротой и милостью и сказал ему, что сам будет цензором его произведений» (окт. 1826); «Пушкин… который только что приехал из Петербурга в Москву, вероятно, расскажет тебе все то, что ты захочешь узнать. Он, конечно, привезет тебе литературные новинки, поэтому я ничего не посылаю тебе в этом роде» (апр. 1829); «Пушкин провел здесь две недели, я его не видела, он был у нас только один раз утром и больше не появлялся, он казался недовольным и словно избегал нас» (окт. 1832) и т. д.
Среди рисунков Пушкина довольно часто встречаются ее портреты, что позволило некоторым пушкинистам считать Екатерину Орлову «утаенной любовью» поэта, но другие исследователи этого не подтверждают. Вероятно, Пушкин посвятил ей несколько стихотворений, например: «Редеет облаков летучая гряда…» (1820), «Красавица перед зеркалом» (1821). Ее черты поэт также изобразил на черновых рукописях «Кавказского пленника» и «Евгения Онегина».
Раевская Елена Николаевна
Елена Николаевна Раевская (1804–1852) — дочь Н. Н. Раевского, фрейлина.
Елена была высокого роста, стройная и красивая. Несмотря на тяжелый недуг (у нее был туберкулез) она сумела на долгие годы сохранить все очарование своей красоты. Как и все Раевские, Елена отличалась образованностью и высокой культурой. Она хорошо знала английский язык и переводила произведения Ч. Байрона и В. Скотта на французский язык.
Пушкин восхищался этими переводами и уверял, что они необыкновенно близки к оригиналам. Он встречался с ней в Петербурге (1817–1820), затем в Крыму (1820), позже в Одессе и Кишиневе (1821–1824). Скорее всего, именно ей поэт посвятил стихотворения: «Увы, она блистает…» (1820) и «Зачем безвременную скуку…» (1820).
В. И. Туманский, которому одному из первых Пушкин прочитал «Бахчисарайский фонтан», писал из Одессы своей кузине в декабре 1823 года: «У нас гостят теперь Раевские, и нас к себе приглашают… Елена сильно нездорова; она страдает грудью и, хотя несколько поправилась теперь, но все еще похожа на умирающую. Она никогда не танцует, но любит присутствовать на балах, которые некогда украшала».
Замуж Елена Николаевна не выходила, длительное время жила в Италии, там и умерла.
Волконская Мария Николаевна
Мария Николаевна Волконская (1805–1863), ур. Раевская — дочь генерала Н. Н. Раевского, жена (с 1825) декабриста князя С. Г. Волконского.
Во время знакомства с поэтом в 1820 году Марии было всего 14 лет. В течение трех месяцев она была рядом с поэтом в совместной поездке из Екатеринослава через Кавказ в Крым. Прямо на глазах Пушкина «из ребенка с неразвитыми формами она стала превращаться в стройную красавицу, смуглый цвет лица которой находил оправдание в черных кудрях густых волос, пронизывающих, полных огня глазах». Он встречался с ней и позже, в Одессе в ноябре 1823 года, когда она вместе с сестрой Софьей приезжала к сестре Елене, жившей тогда у Воронцовых, близких своих родственников.
Мария, одаренная от природы, отлично образованная и красивая, с юных лет была в обществе в центре внимания. Она свободно владела тремя иностранными языками, хорошо знала отечественную и зарубежную литературу, считалась прекрасной музыкантшей. Ее свадьба с князем Волконским, который был старше ее на 17 лет, состоялась зимой 1825 года. По словам декабриста А. Е. Розена, она вышла замуж «не по личной страсти и не по своей воле, а только из любви и послушания отцу». За участие в декабристском движении ее муж был осужден к 20 годам каторги и сослан в Сибирь.
В последний раз поэт видел Марию 26 декабря 1826 года у Зинаиды Волконской на прощальном вечере по случаю проводов ее в Сибирь. На другой день она выехала туда из Петербурга и 11 февраля 1827 года прибыла к мужу на Благодатный рудник, где в то время декабристы добывали свинец в шахтах.
А. Е. Розен писал: «Молодая, стройная, более высокого, чем среднего, роста, брюнетка с горящими глазами, с гордою, но плавною походкой, получила у нас прозвище девы Ганга; она никогда не высказывала грусти, была любезна с товарищами мужа, но горда и взыскательна с комендантом и начальником острога».
В январе 1828 года умер ее сын Коля, оставленный на попечение родственников Волконских в Петербурге. Отец Марии — генерал Н. Н. Раевский попросил Пушкина написать эпитафию для памятника на могиле ребенка. В сентябре 1829 года Николай Николаевич умер, а в августе 1830 умерла в Сибири новорожденная дочь Софья. В 1832 году у нее рождается сын Михаил, а в 1835 — дочь Елена. В этом же году мужа перевели на поселение в Урик. Есть сведения, что ее дети были рождены не от мужа. По некоторым данным, отцом ее сына являлся А. В. Поджио, а дочери — И. И. Пущин. Затем семья переехала в Иркутск, где сын учился в гимназии. Отношения с мужем не были гладкими, но, уважая друг друга, они вырастили детей достойными людьми. В Сибири Мария Николаевна помогала больным и нищим, выполняла даже роль фельдшера.
Из ссылки она возвратилась лишь в 1855 году, будучи совсем больной. Ездила на лечение за границу, но это не помогло.
М. Н. Волконская похоронена рядом с могилой отца в селении Вороньки Черниговской губернии.
Образ Марии Николаевны и любовь к ней поэта отражены во многих его произведениях, например, в «Тавриде» (1822), «Буре» (1825) и «Не пой, красавица, при мне…» (1828, 12 июня).
В 1929 году сразу же после сватовства Пушкина к Наталье Гончаровой поэт, как бы решив подвести черту под своим прошлым, в одной из своих тетрадей изобразил два наиболее дорогих для него женских профиля. Вот что писала Т. Г. Цявловская: «Один — большие глаза с поволокой, вздернутый носик. Это не Гончарова, а Мария Николаевна Волконская… И рядом портретик другой женщины — незабываемой, столь же глубоко любимой… Воронцова».
Давыдова Аглая Антоновна
Аглая Антоновна Давыдова (1787–1842), ур. Герцогиня де Граммон — жена (с 1804) А. Д. Давыдова, затем Ораса Себа де ля Порта, впоследствии министра иностранных дел Франции.
«Весьма хорошенькая, ветреная и кокетливая, как истая француженка, искала в развлечениях средство не умереть со скуки в варварской России. Она в Каменке была магнитом, притягивающим к себе железных деятелей александровского времени, от главнокомандующих до корнетов — все жило и ликовало в селе Каменке, но, главное — умирало у ног прекрасной Аглаи», — писал ее современник.
Музыкальные вечера в гостиной Давыдовых продолжались до самого утра.
Пушкин гостил в имении Давыдовых Каменке в 1820–1822 годах. Он называл ее мужа: «Рогоносец величавый» и писал, что он: «Был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, не глуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст. Одно обстоятельство придавало ему прелесть оригинальную — он был женат».
Пушкин посвятил ей ряд стихотворений: «Кокетке», «Оставя честь судьбе на произвол», «A son amant Egler», эпиграмму «Иной имел мою Аглаю» (все — 1821). Посылая брату эту эпиграмму, поэт предупредил его: «Если хочешь, вот тебе еще эпиграмма, которую, ради Христа, не распускай, в ней каждый стих — правда».
Балш Мария
Мария (Маргиолица) Балш (рожд. ок. 1792) — дочь Смаранды Богдан, жена Тодораки (Тодора) Балша. Маргиолица была одной из самых блестящих представительниц ясского общества того времени.
«Она была лет под тридцать, довольно пригожа, чрезвычайно остра [на язык] и словоохотлива, владела хорошо французским», — писал о ней кишиневский друг поэта И. П. Липранди. Современники отмечали ее «необычайную словоохотливость», она могла вести беседы на любые темы, даже самые интимные. Липранди вспоминал: «Пушкин был также не прочь поболтать, и должно сказать, что некоторое время это и можно было только с нею одной. Он мог иногда доходить до речей очень свободных, что ей очень нравилось, и она в этом случае не оставалась в долгу. Действительно ли, Пушкин имел на нее какие виды или нет, сказать трудно; в таких случаях он был переменчив и часто без всяких целей любил болтовню…» Эта связь не осталась незамеченной для окружающих. Так, князь Долгоруков, будучи свидетелем кишиневских событий тех лет, писал: «Пушкин, любя страстно женский пол, а в особенности, как полагают, г-жу Балш…»
Постепенно Пушкин охладел к Маргиолице, увлекшись Екатериной Альбрехт, которая была внешне красивее Балш, намного образованнее, а главное, владела европейскими манерами и «умением поддерживать салонный разговор». «У Балш породилась ревность, — писал Липранди, — она начала делать Пушкину намеки… озлобилась до безграничности».
Уставший от проявлений ревности Балш и увлеченный уже другой женщиной поэт встретился с мужем Маргиолицы и потребовал от него обуздать собственную супругу. Разговор закончился потасовкой. Разъяренный Пушкин был готов нанести мужу своей бывшей дамы серьезные увечья, но тут, к счастью, вмешался его друг Н. С. Алексеев и прекратил драку. Дело дошло было закончиться дуэлью, но генерал Инзов предусмотрительно посадил Пушкина под арест на две недели, пока все не затихло.
Поэт этот момент своей жизни отразил в стихотворении «Мой друг, уже три дня…» (1822).
Через несколько лет муж Маргиолицы стал гетманом, главнокомандующим войсками Молдавии.
Альбрехт Екатерина Григорьевна
Екатерина Григорьевна Альбрехт (рожд. ок. 1790) из старинного молдавского рода бояр Башота — жена К. Канта, затем А. Н. Бологовского и А. И. Альбрехта, командира лейб-гвардии Уланского полка, генерала.
В салонах Кишинева она затмевала своей красотой Марию Балш, хотя была на два года ее старше. В 16 лет Марию выдали замуж за знатного боярина Константина Канта, близко связанного с молдавским разбойником Бужором, бывшего ее любовником. Русские казаки их поймали и казнили. Екатерина Григорьевна, став богатой вдовой, вышла замуж за кишиневского интенданта Бологовского. Имея ревнивый деспотичный характер, она не позволяла новому мужу смотреть на других женщин, а при этом сама вела свободный образ жизни. Когда мужа назначили интендантом в Варшаву, она отказалась уезжать с ним. В то время в нее был сильно влюблен генерал Альбрехт, с которым она снова связала себя узами брака. Но и этот брак был разрушен необузданной ревностью Екатерины.
Она уехала к родным в Яссу, а в 1821 году вернулась в Кишинев, где познакомилась с Пушкиным и сразу же увлекла влюбчивого поэта. Поэт говорил о ней, что она «женщина историческая и пылкой страсти». Но он также не смог долго выдержать ее ревнивую опеку и нашел себе новое увлечение.
Инглези Людмила
Людмила Инглези, ур. Шекора, красавица — цыганка по крови, в первом браке — жена цыгана Бодиско, во втором — богатого кишиневского помещика Инглези.
Пушкин имел с ней любовную связь. Друг поэта тех лет Градов писал в своих воспоминаниях: «В дверь раздался сильный стук. Передо мною стоял Пушкин. „Голубчик мой, — бросился он ко мне, — уступи для меня свою квартиру до вечера“… Он отворил дверь, и в комнату вошла стройная женщина, густо окутанная черной вуалью, в которой я с первого взгляда узнал Людмилу [Инглези]». Муж Людмилы, однажды выследив любовников, вызвал поэта на дуэль. Узнав об этом инциденте, генерал Инзов снова посадил Пушкина на гауптвахту на 10 суток. В результате дуэль опять не состоялась, а помещик Инглези по рекомендации-требованию того же Инзова выехал с супругой за границу.
Перед самим отъездом Людмила тайком выбралась от ревнивого мужа к Пушкину и… застала его с дамой, имя которой нам неизвестно. Известно лишь, что Людмила набросилась на нее с кулаками и крепко ее побила.
После поспешного отъезда из России, сгорая от неутешной любви, Людмила Инглези захворала и вскоре умерла. По-видимому, свои отношения с ней Пушкин отразил в судьбе персонажей поэмы «Цыганы».
Полихрони Калипсо
Калипсо Полихрони (1804–1827) — гречанка, приехавшая в Кишинев из Одессы в середине 1821 года с матерью — вдовой. Имя Калипсо она получила при крещении. Калипсо хорошо знала турецкий, греческий, арабский, итальянский, французский и румынский языки. В Молдавии была близка с князем Телемахом Ханджери. Современники отмечали, что она совсем не отличалась строгостью поведения.
Ходили слухи, что уже в 15 лет она была любовницей Байрона во время его первого пребывания в Турции, откуда Калипсо и приехала с матерью в Россию после начала константинопольских погромов. Это обстоятельство очень увлекло поэта, и он скоро с ней познакомился. Они часто и много гуляли наедине или проводили время в небольшом глинобитном двухкомнатном домике, где она поселилась.
Описывая Калипсо, Ф. Ф. Вигель писал: «Она была невысока ростом, худощава, и черты были у нее правильные; но природа с бедняжкой захотела сыграть дурную шутку, посреди приятного лица прилепив ей огромный ястребиный нос. Несмотря на то, она многим нравилась. У нее голос был нежный, увлекательный, не только когда она говорила, но даже когда с гитарой пела ужасные, мрачные турецкие песни. Одну из них, прямо с ее слов, Пушкин переложил на русский язык под названием „Черная шаль“».
Ее любовная связь с Пушкиным была кратковременной.
И. П. Липранди утверждал: «Пушкин никогда не был влюблен в Калипсу, так как были экземпляры несравненно получше, но ни одна из бывших тогда в Кишиневе женщин не могла в нем порождать ничего более временного каприза». Сохранился ее портрет, нарисованный Пушкиным 26 сентября 1821 года. Он посвятил Калипсо стихотворения «Гречанке» и «Иностранке» (оба 1822).
Эйхфельдт Мария Егоровна
Мария Егоровна Эйхфельдт (1798–1855), ур. Мило — жена кишиневского чиновника И. И. Эйхфельдта, статского советника.
Мария — молодая, красивая и образованная, резко контрастировала с замкнутым пожилым мужем. За ней ухаживал приятель Пушкина Николай Степанович Алексеев, она же в те годы была увлечена поэтом. Поэт с юмором относился к своему любовному соперничеству с Алексеевым, что нашло свое отражение в стихотворении «Люби, ласкай свои желанья».
Однажды она заказала Пушкину стихотворения для своего альбома. Так появилось стихотворение «Христос воскрес» (1821). В 1823 году он написал ей посвящение «М. Е. Эйхфельдт». В Кишиневе Марию Егоровну звали «еврейкой». Считалось, что она внешне очень похожа на еврейку Ревекку — героиню популярного в то время романа Вальтера Скотта «Айвенго».
И. П. Липранди вспоминал: «Одна из родственниц Крупенского (ур. Мило) была за чиновником горного ведомства, статским советником Эльфрехтом [т. е. Эйхфельдтом] и слыла красавицей. Пушкин хаживал к ним и некоторое время был очень любезен с молоденькою женой нумизмата, в которую влюбился и его приятель Н. С. Алексеев, и которая, окружая себя разными родственниками, молдаванами и греками, желала казаться равнодушной к русской молодежи. Марии Егоровне и ее мужу Пушкин дал прозвище — „Земфира и Азор“ из-за того, что она была хороша и хорошо образована, а муж ее не имел ни того, ни другого».
В письмах к Алексееву в Кишинев Пушкин неоднократно интересовался ее дальнейшей жизнью: «Не могу изъяснить тебе моего чувства при получении твоего письма. Твой почерк, опрятный и чопорный, кишиневские звуки, берег Быка, Еврейка, Соловкина, Калипсо. Милый мой, ты возвратил меня Бессарабии!» (1 дек. 1826); «Пиши мне, мой милый, о тех местах, где ты скучаешь… о Еврейке, которую так долго и так упорно таил ты от меня, своего черного друга» (26 дек. 1830). Пушкин вспоминал о ней в стихотворении «Алексееву» (1821). Возможно, о ней писал поэт и в поэме «Гавриллиада» (1821).
Вакар Виктория Ивановна
Виктория Ивановна Вакар — дочь богатой помещицы, вдовы, жена Ф. Г. Вакара, подполковника Охотского пехотного полка, расквартированного в Кишиневе.
Она была небольшого роста, внешне очень привлекательная, чрезвычайно живая и подвижная. В то время она еще училась в Одесском пансионе. С «еврейкой» — Марией Эйхфельдт, Вакар состояла в приятельских отношениях. Более того, во время ее нахождения в Кишиневе они были практически неразлучны.
Пушкину нравилось танцевать с Викторией, так как в паре с ней при его небольшом росте они выглядели очень гармоничной парой. При этом она очень живо и одобрительно реагировала на самые «нестеснительные» шутки поэта, чем вызвала его расположение.
«Едва ли он не сошелся с ней и ближе, но, конечно, ненадолго…», — писал И. П. Липранди.
Варфоломей Пульхерия Егоровна
Пульхерия Егоровна Варфоломей (1802–1868) — дочь Егора Кирилловича Варфоломея, генерального откупщика в Бессарабской области, члена областного Верховного совета и Марии Дмитриевны Варфоломей (1785–1847), жена (с 1835) доктора К. Мано (1797–1855), греческого консула в Одессе.
Отец Пульхерии в своем доме принимал царя Александра I. В том же зале, где ранее останавливался царь, устраивались вечеринки с цыганами, балы с приглашением офицеров и кишиневской молодежи. Мария Дмитриевна была веселой, радушной хозяйкой, хорошо собственноручно готовившей блюда молдавской кухни.
Пушкин любил бывать на этих вечерах как из-за необычайно красивой дочери хозяев Пульхерии (Пульхерицы), так и цыганского хора с оркестром, которым гордился ее отец.
Поэт писал о Пульхерии: «Что наша дева — голубица, моя Киприда, мой кумир…»
А. Ф. Вельтман вспоминал: «Пульхерица была полная, круглая, свежая девушка; она любила говорить более улыбкой, но это не была улыбка кокетства, а здорового беззаботного сердца… Пушкин особенно ценил ее простодушную красоту и безответное сердце, не ведавшее никогда ни желаний, ни зависти…»
Поэт был очень влюблен в Пульхерию и упомянул ее в стихотворениях: «Если с нежной красотой…» (1821), «Записка В. П. Горчакову», «Из письма к Вигелю» и «Дева» (все — 1823). О ней же писал Пушкин в письме Ф. Ф. Вигелю из Одессы в 1823 году: «…Пульхерии Варфоломей объявите за тайну, что я влюблен в нее без памяти и буду на днях как экзекутор и камер-юнкер в подражание другу Завальевскому…»
Богатый отец Пульхерии всеми силами стремился выдать свою единственную дочь замуж. Так он буквально навязывал ее в жены лицейскому приятелю Пушкина А. М. Горчакову, но в силу того, что весь словарный состав кишиневской красавицы состоял из двух фраз: «Что вы говорите?» и «Ах, какой вы!», которые она повторяла лишь в разной последовательности, женихи возле нее долго не задерживались. Лишь в возрасте за 30 лет Пульхерии удалось найти супруга — грека Мано.
Посвященные ей Пушкиным стихи она свято берегла.
Соловкина Елена Федоровна
Елена Федоровна Соловкина, ур. Бейн (Бем) — жена полковника Соловкина, командира Охотского полка, расквартированного в Кишиневе.
Елена Соловкина приезжала в Кишинев к своей сестре Марии Федоровне, жене офицера Камчатского полка П. С. Яншина. В один из таких приездов с ней познакомился Пушкин. Как вспоминал один из его товарищей, поэт «до иступления и бреда» увлекся Еленой. Но эта любовная связь поэта оказалась совсем непродолжительной.
Пушкин вспоминал о ней лишь в своих письмах к Н. С. Алексееву и, по-видимому, дома у Ушаковых, когда составлял свой Донжуанский список.
Ризнич Амалия
Амалия Ризнич (1802–1825) — дочь венского банкира Риппа, сербка из Воеводины, жена (с 1820) одесского негоцианта, одного из директоров коммерческого банка Ивана (Йована) Степановича Ризнича, тоже серба. Ее полное имя — Амалия-Розалия-София-Элизабетта Рипп.
Ее муж, уроженец Триеста, главного порта Австрийской империи на Адриатическом море, был человеком хорошо образованным. Он обучался в Падуанском и Берлинском университетах, знал несколько языков и был богатым судовладельцем. В Одессе Иван Ризнич стал заметной фигурой, занимаясь экспортом пшеницы и являясь директором и главным меценатом одесского театра.
В Россию Ризничи приехали весной 1823 года. Один из очевидцев, К. Зеленецкий, писал про Амалию: «…Она была дочь одного венского банкира по фамилии Рипп, полунемка и полуитальянка, с примесью, может быть, и еврейского в крови… Г-жа Ризнич была молода, высока ростом, стройна и необыкновенно красива. Особенно привлекательны были ее пленительные очи, шея удивительной формы и белизны, и черная коса, более двух аршинов длиною. Только ступни ног у нее были слишком велики, поэтому она носила длинное платье. Она ходила в мужской шляпе и одевалась в наряд полуамазонки. Все это придавало ей оригинальность и увлекало молодые и немолодые головы и сердца».
В высшем свете, т. е. в доме Воронцовых, Ризничей не принимали. Зато все молодые аристократы (Пушкин, Туманский, Собанский и др.) с удовольствием посещали их дом.
Пушкин часто бывал в театре, где Амалия была хозяйкой ложи дирекции, правой от авансцены. Эта ложа, как и находящаяся напротив нее ложа генерал-губернатора, отапливались, они были больше, чем ложи ярусов и лучше отделаны, к тому же имели свои индивидуальные входы с улицы и за кулисы.
На полях черновика поэмы «Евгений Онегин» набросан изящнейший рисунок — молодая женщина в длинном платье, с гордо откинутой головой, садится в карету. Так Пушкин запечатлел отъезд Амалии из театра после спектакля. Сидя в одной из главных лож, Пушкин имел возможность одновременно наблюдать за обеими своими возлюбленными. Но это было позднее. Первоначально, по словам друга Ивана Ризнича П. Е. Сречковича: «Пушкин увивался за Амалией… но взаимностью не пользовался». К тому же его соперниками в этом увлечении были богатый помещик Исидор Собаньский и еще целый ряд влиятельных фигур того времени. По словам Сречковича: «Ризнич внимательно следил за поведением своей жены, заботливо оберегая ее от грехопадения. К ней был приставлен верный слуга, который знал каждый шаг жены своего господина и обо всем доносил ему».
Но даже такие меры безопасности для Пушкина не стали преградой. В беловой рукописи поэмы «Евгений Онегин» в XIV строфе 3-й главы на месте слова «любовницы» первоначально стояло имя «Амалии», но затем оно было тщательно зачеркнуто Пушкиным. С Амалией Ризнич некоторые исследователи связывают также стихотворения: «Как наше сердце своенравно…» и «Ночь» (26 октября 1823 года).
«Страсть к Ризнич, — писал пушкинист П. Е. Щеголев, — оставила глубокий след в сердце Пушкина своей жгучестью и муками ревности».
1 января 1824 года Амалия родила сына, назвав его Александр, пытаясь тем самым убедить замученного ревностью Пушкина, что это его ребенок. Но вскоре младенец умер. А весной у Амалии Ризнич стали проявляться признаки туберкулеза, и врачи настоятельно посоветовали ей срочно сменить климат. Оставив мужа, с которым она уже не поддерживала супружеских отношений, Амалия уехала за границу. В мае 1824 года накануне отъезда Ризнич Пушкин сочинил стихотворение «Veux tu m, aimer?» («Захочешь ли ты меня любить впредь?»).
По дороге в Триест Амалию догнал князь Яблоновский, и они вместе жили некоторое время. В июне 1925 года Амалия Ризнич умерла.
Пушкин узнал о смерти Амалии только летом 1826 года в Михайловском и в порыве нахлынувших воспоминаний написал прощальное стихотворение «Под небом голубым…»
(29 июня 1826 года).
Собаньская Каролина Адамовна
Каролина-Розалия-Текла Адамовна Собаньская (1794–1885) — дочь графа Ржевуского, предводителя дворянства Киевской губернии, ставшего впоследствии сенатором, и Юстины Рдултовской из старинного рода, старшая сестра Эвелины Ганской (второй жены Оноре де Бальзака), жена подольского помещика Иеронима Собаньского.
Каролина рано вышла замуж, родила дочь и развелась с мужем, который был на 30 с лишним лет старше ее, но имел богатый дом и хлебный магазин.
Затем (в 1819 году) она стала любовницей начальника военных поселений в Новороссии графа И. О. Витта, имевшего, несмотря на свою тщедушную внешность, бесчисленное количество любовниц, организатора тайного сыска на юге России. Постепенно он сделал ее своим помощником по сыску и доносам, тайным агентом Третьего Отделения, этакой «Мата Хари XVIII века». Конечно, об этом ее многочисленным поклонникам не было известно.
А в те годы, по воспоминаниям Ф. Ф. Вигеля: «Собаньская была самою красивою из всех живших в Одессе полек… безмерно веселая, любительница изящных искусств, прекрасная пианистка. Она была душой общества, к которому принадлежала… Витт был богат, расточителен и располагал огромными казенными суммами. Собаньская же никакой почти собственности не имела, а наряжалась едва ли не лучше всех и жила чрезвычайно роскошно — следственно, не гнушалась названием наемной наложницы, которое иные ей давали… Она имела черты лица грубые, но какая стройность, что за голос и что за манеры!» Граф М. Д. Бутурлин писал: «Я был представлен красавице г-же Каролине Собаньской… Ее салон привлекал отборное мужское общество. Она была чудесной музыкантшей, прекрасно играла на рояле, пленительно пела, завораживая своих гостей. В ее доме как бы продолжались оперные вечера. В салоне Собаньской Пушкин был в числе удачливых соискателей».
Каролина Собаньская прожила бурную романтическую жизнь. Пушкин впервые познакомился с ней в Кишиневе в доме губернатора И. Я. Бухарина 2 февраля 1821 года. И сразу же в рукописи поэмы «Кавказского пленника» появились ее портреты. Затем он часто посещал ее в Одессе, где у нее был дом-дача с садом, площадью 5 десятин.
П. В. Анненков, еще при жизни Е. К. Воронцовой, отмечал: «Преданья той эпохи упоминают еще о женщине, превосходившей всех других по власти, с которой управляла мыслью и существованием поэта. Пушкин о ней нигде не упоминает, как бы желая сохранить про себя одного тайну этой любви. Она обнаруживается у него только многочисленными профилями прекрасной женской головы, спокойного, благородного, величавого типа, которые идут по всем бумагам из одесского периода его жизни».
22 октября 1823 года Пушкин писал Александру Раевскому о скором приезде в Одессу «мадам С.», и вскоре, на листе бумаги возникает портрет Собаньской — пышноплечьей, лианоподобной, в резком порывистом повороте, с бурей в расширенном миндалевидном глазу — олицетворение прекрасной грозы.
11 ноября того же года в день создания одного из лучших пушкинских стихотворений «Простишь ли мне ревнивые мечты…», поэт был с Каролиной на крестинах сына Воронцовых. Собаньская, опустив пальцы в кропильницу, коснулась лба Пушкина. В рукописи поэта в этот день сделана пометка «крещенье» и нарисован профиль Собаньской.
В апреле — октябре 1828 года, затем в ноябре — декабре 1829 года Пушкин встречался с Собаньской в Петербурге, куда, скорее всего, она была прислана специально. Влечение поэта, который не догадывался об ее двойной жизни, вспыхнуло с новой силой. В 1829 году он нарисовал в альбоме Елизаветы Ушаковой композицию из трех женских лиц: Е. Воронцовой, Е. Семеновой и К. Собаньской.
5 января 1830 года Пушкин записал в альбом Собаньской посвящение «Что в имени тебе моем…». Кстати, это стихотворение, получившее музыкальные интерпретации Алябьева, Титова, Даргомыжского, Римского-Корсакова, Танеева и Шостаковича, до обнаружения альбома Каролины Собаньской в 1934 году в киевском архиве, пушкинисты почти единогласно ошибочно приписывали относящимся к А. А. Олениной.
2 февраля 1830 года Пушкин написал Каролине Собаньской два письма:
«Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни. Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами — всякая другая забота с моей стороны — заблуждение или безрассудство; вдали от вас меня лишь грызет мысль о счастье, которым я не сумел насытиться. Рано или поздно мне придется все бросить и пасть к вашим ногам. Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму. Там смогу я совершать паломничества, бродить вокруг нашего дома, встречать вас, мельком вас видеть…»
«Вы смеетесь над моим нетерпением, вам как будто доставляет удовольствие обманывать мои ожидания, и так я увижу вас только завтра — пусть так. Между тем я могу думать только о вас… Вы — демон, то есть тот, кто сомневается и отрицает, как говорится в Писании…
Дорогая Эллеонора, позвольте мне называть вас этим именем, напоминающим мне и жгучие чтения моих юных лет, и нежный призрак, прельщавший меня тогда, и ваше собственное существование, такое жестокое и бурное… Дорогая Эллеонора, вы знаете, я испытал на себе все ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего. От всего этого у меня осталась лишь слабость выздоравливающего, одна привязанность, очень нежная, очень искренняя — и немного робости, которую я не могу побороть.
А вы, между тем, по-прежнему прекрасны, так же, как и в день переправы или же на крестинах, когда ваши пальцы коснулись моего лба. Это прикосновение я чувствую до сих пор — прохладное, влажное. Оно обратило меня в католики. Но вы увянете; эта красота когда-нибудь покатится вниз, как лавина. Ваша душа некоторое время еще продержится среди стольких опавших прелестей — а затем исчезнет, и никогда, быть может, моя душа, ее боязливая рабыня, не встретит ее в беспредельной вечности».
Второе письмо Пушкин написал в ответ на записку к нему, полученную им утром 2 февраля. В ней Каролина писала: «В прошлый раз я забыла, что отложила до воскресенья удовольствие видеть вас… Надеюсь, что вы не забудете о вечере в понедельник, и не будете слишком досадовать на мою докучливость, во внимание ко всему тому восхищению, которое я к вам чувствую».
Вероятнее всего, именно Каролине Собаньской поэт посвятил стихотворения: «Все кончено: меж нами связи нет…» (1824), знаменитое «Я вас любил: любовь еще, быть может…», «Когда твои младые лета…» (1829) и др. Некоторые исследователи утверждают, что ее черты угадываются и в Марине Мнишек «Бориса Годунова», и в Лауре «Каменного гостя».
4 марта 1830 года Пушкин неожиданно уехал из Петербурга в Москву и 6 апреля просил руки Н. Н. Гончаровой, а по случайному совпадению в этот же день в «Литературной газете» было опубликовано его посвящение Собаньской «Что в имени тебе моем…».
П. А. Вяземский в письме от 7 апреля писал жене: «Собаньская умна, но слишком величава. Спроси у Пушкина, всегда ли она такова или только со мною».
В июле Пушкин вновь возвратился в Петербург. Т. Г. Цявловская и В. Фридкин полагали, что он в этот период встречался с Собаньской, которая, как следует из недавно обнаруженного ее письма шефу жандармов Бенкендорфу, продолжала писать последнему письма-доносы.
В 1831 году ее уже официального мужа И. О. Витта назначили военным губернатором Варшавы, куда с ним уехала и Каролина. По поручению Витта она, проникнув в среду польских национал-патриотов, доносила об активистах этого движения. Но, по-видимому, Каролина сама сочувствовала идее освобождения Польши от протектората России. На просьбу наместника в Польше Паскевича о назначении Витта председателем временного правительства Николай I ответил: «Назначить Витта председателем никак не могу. Она [Собаньская] самая большая и ловкая интриганка и полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в свои сети и Витта будет за нос водить…»
В 1836 году Витт оставил ее. В том же году Каролина вышла замуж за адъютанта графа Витта капитана С. Х. Чирковича. После смерти своего мужа она в 1848 году выехала в Париж, где в 1851 году снова вышла замуж, на этот раз за французского поэта Ж. Лакруа. В Россию Каролина Адамовна уже больше не вернулась, умерла во Франции и была похоронена на монпарнасском кладбище Парижа.
До конца жизни Каролина Адамовна (а прожила она 90 лет) питала пристрастие к шампанскому и черной икре, музицировала на клавикордах, сохраняла остроумие, рассказывала фривольные анекдоты, посещала оперу, любила «Евгения Онегина» и постоянно вспоминала Пушкина.
Воронцова Елизавета Ксаверьевна
Елизавета Ксаверьевна Воронцова (1792–1880), полячка по отцу — дочь великого коронного гетмана графа К. Браницкого, жена (с 1819) новороссийского генерал-губернатора и наместника Бессарабской области графа (с 1845 — князя) М. С. Воронцова.
Ее детство и взросление прошли в деревне под строгим присмотром матери, урожденной Энгельгардт, племянницы Г. А. Потемкина. В 1819 году во время первого путешествия за границу она вышла замуж за одного из самых выгодных женихов своего времени — М. С. Воронцова, до этого считавшегося женихом Н. В. Кочубей. Брак был заключен не по любви, а по расчету. Муж продолжал оставаться повесой-ловеласом, никогда не считавшим себя обремененным семейными узами. Он открыто увлекался, по словам Пушкина, «был в соблазнительной связи» с другими женщинами, например с О. С. Потоцкой (сестрой Софьи Потоцкой). Со временем Елизавета Ксаверьевна тоже стала считать себя свободной от соблюдения супружеской верности.
Ее современник Н. Всеволожский писал о ней: «Не нахожу слов, которыми я мог бы описать прелесть графини Воронцовой, ум, очаровательную приятность в обхождении. Соединяя красоту с непринужденною вежливостью, уделом образованности, высокого воспитания знатного, большого общества, графиня пленительна для всех».
«Небольшого роста… с чертами несколько крупными и неправильными была она, тем не менее, одной из самых привлекательных женщин своего времени. Все ее существо было проникнуто такою мягкою, очаровательною, женственною грацией, такою приветливостью, что легко себе объяснить, как такие люди, как Пушкин… и многие, многие другие, без памяти влюблялись в княгиню Воронцову», — отмечал В. А. Соллогуб.
Пушкин познакомился с ней 6 сентября 1823 года через два месяца после переезда из Кишинева в Одессу, где он был зачислен на службу в канцелярию графа Воронцова. Елизавета Воронцова уже имела представление о Пушкине как о незаурядном поэте и встретила его очень радушно. Но в отличие от влюбчивого поэта, скорее всего, ее страсть разгорелась далеко не сразу. Тем более что тогда она была беременна, и 8 ноября у нее родился сын.
В свою очередь, Пушкин, имевший одновременно еще одну любовную связь с Амалией Ризнич, влюбился серьезно и надолго. На протяжении многих лет (1823–1829) Пушкин изрисовал ее портретами (только сейчас известных более 30) поля своих рукописей. Он изображал ее профиль, голову, фигуру — стоящей, сидящей, ходящей; отдельно руки, играющие на клавикордах.
Но в попытках Пушкина завоевать сердце губернаторши оказался соперник — А. Н. Раевский, адъютант Воронцова. Он влюбился в Елизавету еще в 1820 году, когда гостил в имении Браницких в Белой Церкви. Эта любовь исковеркала ему всю жизнь. Оставив в начале 1824 года военную службу, томимый бездельем и любовным недугом, он жил в Одессе и докучал Воронцовой.
Вот, что писал об этом Ф. Ф. Вигель: «Он [Раевский] поселился в Одессе и почти в доме господствующей в ней четы… Козни его, увы, были пагубны для другой жертвы. Влюбчивого Пушкина не трудно было привлечь миловидной Воронцовой, которой Раевский представил, как славно иметь у ног своих знаменитого поэта. Известность Пушкина во всей России, хвалы, которые гремели ему во всех журналах, превосходство ума, которое Раевский должен был признавать в нем над собою, все это тревожило и мучило его… Вкравшись в его дружбу, он заставил его видеть в себе поверенного и усерднейшего помощника, одним словом, самым искусным образом дурачил его».
Между тем отношения Пушкина с Елизаветой Воронцовой стали развиваться. Ее увлекло вспыхнувшее в поэте страстное чувство. Естественно, что первоначально дружеские отношения Пушкина с мужем Елизаветы — М. С. Воронцовым превращаются во взаимную неприязнь. 29 июля Пушкин получает предписание о высылке в Псков.
«Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню, — писал И. И. Пущин, — он приписывал удаление из Одессы козням графа Воронцова из ревности…»
После отъезда поэта из Одессы Воронцова продолжала переписываться с Пушкиным. По свидетельству сестры поэта Ольги, он в Михайловском получал от нее письма, запечатанные сургучом с оттиском такого же старинного перстня, как и подаренного ему Воронцовой. В октябре 1824 года она сообщила Пушкину о своей беременности от него (дочь Софья родилась 3 апреля 1825 года). Разумеется, это письмо нельзя было сохранять, и поэт его сжег. Это обстоятельство стало поводом для написания стихотворений «Младенцу» (1824) и «Сожженное письмо» (1825).
Накануне свадьбы с Натальей Гончаровой в 1830 году Пушкин написал стихотворение «Прощанье», адресованное Елизавете Воронцовой. Также Воронцовой посвящены стихотворения: «Пускай увенчанный…», «Прозерпину» (все 1824); «Желание славы», «Храни меня твой талисман…», «Все в жертву памяти моей…» (все 1825); «Талисман» (1827); «Отрывок» (1830).
Уцелело лишь одно письмо Елизаветы Воронцовой к Пушкину, написанное 26 декабря 1833 года под псевдонимом «Е. Виберман». Остальные письма были сожжены поэтом. Единственное из писем Пушкина к Воронцовой (от 5 марта 1833 года) было обнаружено в 1956 году в Краковском архиве: «Милостливая государыня, Елизавета Ксаверьевна, вот несколько сцен из трагедии, которую я имел намерение написать. Я хотел положить к вашим ногам что-либо менее несовершенное… Осмелюсь ли, графиня, сказать вам о том мгновении счастья, которое я испытал, получив ваше письмо, при одной мысли, что вы не совсем забыли самого преданного из ваших рабов? Честь имею быть с глубочайшим почтением, милостливая государыня, вашим нижайшим и покорнейшим слугой. Александр Пушкин».
Встречи их после одесского расставания не афишировались. Но сохранились сведения, что они встречались во время приездов Воронцовой в Петербург. Так, в 1832 году Елизавета Ксаверьевна познакомилась даже с женой поэта Натальей Николаевной. А ведь с Воронцовой тогда была и дочь Софья, которую она, скорее всего, привозила показать ее настоящему отцу. Со слов внучки поэта Анны Александровны Пушкиной известно, что Натали знала правду о происхождении Софьи.
В августе 1849 года Е. К. Воронцова и Наталья Николаевна, уже Ланская, были в гостях у Лавалей, и, по свидетельству очевидцев, долго беседовали, сидя в стороне от всех (Воронцовой тогда было 57 лет, а Натали — 37).
П. И. Бартенев писал: «Воронцова до конца своей долгой жизни сохраняла о Пушкине теплое воспоминание и ежедневно читала его сочинения. Когда зрение совсем ей изменило, она приказывала читать их себе вслух, и притом все подряд, так что когда кончались все тома, чтение возобновлялось с первого».