– Что случилось? Чё ты суетишься? Как будто Родину случайно предал… Сядь! Я не инвалид.
Киряша натужно ухмыльнулся. Сначала чокнулись за благополучный исход. Следом почти сразу – за здоровье. Ну и пошло… Бульканье, чавканье… Разговоры… Сигарета, зажигалка… Всё – как обычно, вроде…
Но Антон так и остался с тем же раздражением, которое всё труднее удерживалось в жёстком волевом плену, растворявшемся этиловым спиртом.
И вот оно… Случилось! То, к чему, как оказалось, всё и шло – мысли, ощущения, эмоции…
В очередной раз возвратившись из туалета, Кира вдруг поменял лицо на пятно. Бледное, невыразительное, бессмысленное. На нём были точки – глаза, шевелящаяся дырка – рот, отростки по бокам – уши… Но это было пятно, а не лицо! Такое же, как там – в горздраве утром – пятнадцать пятен.
Антон даже головой потряс – не помогло. Сходил умылся, утёрся, глянул, вернувшись – пятно. Впрочем, против света смотрел… Щёлкнул выключателем, но искусственный свет не пересилил естественный. Пришлось убеждать себя, что это алкоголь, смешавшийся с наркозными последствиями. Задумавшись и выстраивая в пьянеющей голове эту единственную версию-объяснение, очнулся только когда тоже пьяный Кира в паническом испуге уже всей пятернёй больно хватал его мясистую кожу на запястье:
– Антон! Антон! Тоха!!! Что с тобой? Очнись!
Малой встряхнулся, поболтал губами, как верблюд. Увидел то, что хотел – лицо, слава богу:
– Всё нормально… Нормалёк… Нагрузило чё-то…
– Отъехал-то куда? Так смотришь… Странно… Страшно даже. Глаза – стеклянные!
И сразу же пьяно шутя – Кира бывает молодцом:
– Остекленел, что ли?!
И обоюдный пьяный… не хохот, конечно, а прерывистый шип и сип из открытых ртов. Но по паре раз всё же хохотнули – разрядились.
Ещё что-то пили из Антонова запаса… Ещё что-то ели из холодильника… Что-то говорили… Курили… Спорили о чём-то…
Детали рассосались и слились в унитаз. Антон не помнил, как и чем всё закончилось. Как Кира вызвал такси. Как ушёл, оставив дверь открытой настежь. Кто и когда её закрыл… Может сосед, зайдя в открытую и увидев пьяного участкового, диагонально валявшегося на разложенном диване…
Ничего этого Антон утром не помнил. Он помнил только одно – пятно вместо лица.
И можно было бы списать это на пьянку, как во время оной это и делал… Но на протрезвившуюся голову этот успокоительный самообман не работал – сразу проступали пятна из комиссии. Трезвая голова требовала объяснений! Сам их выстроить не мог. И Антон, не особо напрягаясь, позвонил доктору Томасу:
– Привет. Как дела? Что нового? А у меня есть… Да, по нашей теме… Надо поговорить…
Они понимали друг друга уже накоротке. Зачем лишние слова, если есть общая тайна…
– …Договорились. До связи.
Не знал Антон и новостей из жизни друга… Снова пьяным вернувшийся вечером домой Кира впервые нарвался на истеричный скандал по этому поводу…
Взгляд выглянувшей из кухни Дианы в мгновение пережил многоступенчатую метаморфозу: интерес – разочарование – брезгливость – злоба – обида. Прозвучал впитавший и выплеснувший по порядку сразу все эти эмоции вопрос:
– Это ты в больнице с другом так нажрался?!
Следом пошли шепотливые звуки, из которых торчали заострённые, как иглы, концы «с» и «ц», затухавшие в своём свисте по мере удаления Дианы к окну.
– А машина где?
– Тебе-то что? – искренняя обескураженность Кирилла…
Пока обескураженность… На последней грани беззлобия. И тут же:
– Это моя машина! – со звучным подчёркиванием принадлежности.
И этот детонатор сработал! Взорвалось… Вернее, взорвалась… Диана!
– А здесь, вообще, всё – твоё!!!
Осколками разрыва стали брызги слёз и слюны. Вспышкой – взмах рук. Треском и раскатами разрыва стал истерический крик:
– Здесь ничего моего нет! Здесь даже я сама себе не принадлежу! Тебе!!! Твоя вещь! Что хочешь, то и делаешь! Как хочешь, так и издеваешься! С-ско-т-ци-на-а…
И снова «с» и «ц», но теперь через струи и потоки влаги и прижатую к лицу ладонь.
Кира был не то что в недоумении – он был в прострации. Он стоял, покачиваясь и нежно трогая рукой стену прихожей, и пытался сообразить, что с ним самим от премьеры Дианиной домостроевской истерики стало – он протрезвел или наоборот усугубился. Кира не знал, как себя вести… Кинуться утешать любимую? Так он же пьяный, а ей, вроде как, противно – она-то трезвая. Отвалить аккуратно в сторонку – обидится – наплевать ему, дескать.
Он в задумчивости над дилеммой даже хохотнул неосторожно, вспомнив не к месту весёлую сторону понятия «женская логика».
Заполненное Дианой пространство кресла у окна, невидимое мнущемуся в прихожей Кириллу, мгновенно стало и неслышымым. Он едва успел снять с лица лыбу. Из комнаты выглянула заплаканная, но уже не плачущая, Диана:
– Смеёшься, значит? Тебе смешно… Совсем мозги пропил.
Удовлетворившийся её очевидным успокоением Кирилл бухнулся на стул снимать ботинки.
Скандал в его горячей фазе кончился. Взрыв утих. Муж и жена разошлись по разным комнатам. Он – прилечь, забыв обо всём. Она – присесть, чтобы спокойно всё запомнить.
Часть II
Глава 14
Пустоголовый гопник, убитый по неосторожности Малым в больнице, отсутствием мозга его не удивлял. Очевидный дегенерат, чья деградация стала в перевёрнутом мире признаком биологического прогресса… И даже не парадокс «прогресс – деградация» как таковой занимал голову Антона после памятного разговора с доктором в автомобиле.
Он вспомнил-заинтересовался тем самоубийцей, с которого всё и началось. Тоже ведь был безмозглый, но отнюдь не гопник. Кто же он?
Малой зашёл в отдел полиции навести справки. Якобы по службе – его, дескать, участок, ЧП на участке. Но чтобы узнать как можно больше, вести себя решил неофициально – по-приятельски.
Он не хотел думать о себе, как о настоящем исследователе. Убеждал себя в праздности своего интереса, называл его мысленно любопытством, но прекрасно понимал – чувствовал, что в его голове пытается зародиться не уловимая пока в рамки даже не версия, а теория. Её не может не быть при таких-то делах! Она уже зудит и вибрирует. Она требует выхода в ясность.
– Да ничего особенно интересного, – состроив гримасу безразличия и профессионально пытаясь восстановить хоть какой-то крючок, которым покойная личность зацепилась за память, ответил знакомый опер из отдела полиции. – Предприниматель… Купец… Торговал чем-то… Сейчас не вспомню… То ли крупой, то ли туалетной бумагой – не один ли хрен?
– Ну, это официально… А не официально? – Малой сделал ударение на приставке «не» с такой доверительной улыбкой и с таким обезоруживающим взмахом бровей, что опер не мог не улыбнуться в ответ.
– Скажи ещё, что ты должен знать всё, что происходит у тебя на участке…
– Вот именно! Служба есть служба… – участковый ещё и подмигнул, приглашая коллегу на сеанс корпоративного цинизма и повышая тем самым степень доверия до максимальной.
– Ладно… Пошли покурим.
Но ещё когда шли на выход из здания, опер заметил:
– Но интересного, ей-богу, ничего нет. В смысле, криминального…
И когда уже прикурили и уселись под навесом в беседке, продолжил:
– Бюджетные бабки через него перегоняли. Под любой проект – хоть строительный, хоть образовательный, хоть медицинский… Специалист широкого профиля, так сказать… В смысле, контора у него всеядная. Фирма его «консалтинговая». Подставная, чисто. «Стиральная машина». Но всё по уму – по закону. Тендер-шмендер, заявка-шмазявка, конкурс-шмонкурс, проект, защита, статья финансирования – всё, в общем. Никакого криминала! Даже мелких нарушений нет – незачем. Опасно даже! При перекачивании бабла из бюджета в карманы всегда соблюдается особая щепетильность и уважение к закону. Готовится проект. Утверждается, как положено, депутатами. Выделяются по специальной статье деньги… Всё! Остальное его дело как подрядчика… А он не строитель, он не медик, не учитель – он никто. Попка! И он… якобы он… уже потом, после основного договора, заключает договора с реальными деятелями, настоящие хозяева которых – как раз депутаты те самые и люди из администрации. И подряд идёт по вполне приемлемым ценам – никакого завышения! – всё тип-топ, я ж тебе говорю. Прибыль исключительно за счёт объёмов производства. А гарантия их получения – железная! Короче, никакой изобретательности, ничего интересного… Виноватых нет, потому что вины никакой нет – преступления не было.
– А чего ж он тогда застрелился?
– Ты не поверишь!..
У опера в глазах огонь зажёгся, когда он в ответе повернулся лицом на Антона, у которого от этой живости что-то такое манящее даже жилы в груди потянуло: «А говоришь, ничего интересного… Ну!»
– Любовь у мужика, прикинь! Безответная! Или ответная, да не очень. Солидный уже хрен. Небедный. При понтах – ему же тоже неплохо как посреднику при дележе перепадало… А вот, поди ж ты! Порылись мы там в его закромах… Баба его… Вернее, не его… Короче, хрен поймёшь… То любовь у них, то разрыв… И долго так! Много лет. Эта его мадам к нему-то явно неравнодушна, но в то же время замужем за другим. Потом опять не замужем – опять с ним… Снова разрыв… И так несколько раз. Мы её нашли. Понаблюдали за ней – в открытую ж не будешь подъезжать – скажет: какое имеете право? Я замужем (а она, в натуре, замужем), мало ли что у меня с покойным когда-то было?! Идите нах… И будет права. Баба красивая! Ну и замучила мужика… Депрессняк поймал, да и застрелился. Так, а что? Работа – хрен поймёшь – как у «шестёрки»: тебе говорят – ты делаешь. Гордость же должна быть у человека. Любимая женщина – та же история: то ли она твоя, то ли она чужая – непонятно. Сломался. Надоело.
– А ствол?
– Чистый. Пробили его по базе – ничего на нём нет… Где купил, как? Нашёл, типа! В лесу… – опер привычно и мрачно пошутил. – Теперь уже не узнаешь. Вещдок самоубийства. Дело закрыто. А что, нужен ствол?
– Нет-нет… Информация нужна.
– А всё, нет больше информации.
Малой поблагодарил и распрощался.
Что узнал? Как будто ничего особенного. Вроде как неинтересно – обыденно… Это как посмотреть! Нечасто взрослые, опытные люди от несчастной любви стреляются… Не только от неё, конечно – тут у него всё в кучу, «в натуре, депрессняк» – но и от неё в том числе!
А что эта информация даёт? Только то, что в любви мозги – не главное. Много это или мало? А чёрт знает! Впрочем, почему?! Дядька-то уже взрослый давно был – не только он сам, а и гормоны его помудрели… Интересно, а если бы у него мозг был-таки, стал бы он себя убивать? И всегда ли только безмозглые себя убивают? Не-ет, не может быть!
И Малой почему-то сразу вспомнил Маяковского. Вернее, тот был первый, кто пришёл ему на ум. Тоже ведь и женщина была, и нелады с самим собой в своём деле. Но мозги-то у Маяковского были!!!
Однако разве можно сравнивать! Маяковский был поэтом. Слова и предложения моделировал. Красоту делал… Не всегда понятную… И не всем… Но цель имел такую! А этот? Предприниматель… Барыга! Деньги – его цель. Ему было даже не важно, чем заниматься, лишь бы бабло шуршало.
«Так, стоп!!! – замер Малой. – Маяковский же не в голову выстрелил! Он сердце пулей пробил. А почему? Интересно… Знал, может, что-то про себя? Да нет – бред это. Что он мог знать? Но в голову-то ему после смерти никто не смотрел. А если он сам не хотел, чтобы смотрели? Нет, серьёзно! Это же стереотипно – убить себя в голову. Я ведь тоже вот не сразу вспомнил, что он не в голову стрелял…»
Рассуждая таким образом, Малой прервался на телефонный звонок. Незнакомый номер…
– Да.
То ли детский, то ли женский, но, в любом случае, идиотский голос – явно ненастоящий:
– Антон Малой, вы получили письмо? – фамилия была произнесена правильно.
И сразу же, словно подбадривая себя, незнакомец непонятного пола и возраста произнёс эту же фразу в утвердительной форме:
– Вы получили письмо…
– Ка-кое письмо? – успев растеряться от неожиданности, ставшей таковой в дальнем углу ожидания, быстро мчась по сериальным фрагментам памяти и беря себя в руки, ответил вопросом Малой.
– Бросьте кривляться, – голос нервничал-таки, судя по торопливости. – Это мы вам писали… – с ударением на «мы», из чего Малой смог предположить, что звонит одиночка. – Слушайте, Антон Малой… – опять полное обращение, как не принято, имя-фамилия, наверное, специально для отвлекающей, искусственной особой приметы. – …Сохранение в тайне произошедшего в туалете травматологического отделения будет стоить сто тысяч долларов. Срок – неделя. Куда и как – сообщим. Повторять не буду. Затянете – факт станет известен. И уж точно не полиции.
– Послушайте! Сто тысяч долларов – несуразная цифра. Откуда?!
Он остановил свой эмоциональный трёп – толку-то говорить в пустое пространство. И тут же выделил первое обнадёживающее противоречие: «мы писали», но в конце «повторять не буду». Точно одиночка! Уже хорошо. Чем это лучше, додумывать не стал – другими соображениями увлёкся:
«Та-ак… Номер абонента – вот он. Ничего примечательного. Симка-то, поди, уже в мусорную урну полетела… А почему в урну? С улицы разговор шёл – гул был слышен, машины… Та-ак… Ну, в любом случае, начинать надо с телефонистов… Рано я из отдела ушёл. Придётся возвращаться… Плохая примета, чёрт!»
Антон вдруг поймал себя на том, что про «плохую примету» он подумал не отвлечённо по тысячелетней традиции мракобесия, а совершенно серьёзно – испуганно, словно бы раньше не раз убеждался в справедливости правила не возвращаться.
Упрекнул себя в мнительности. Но по приходу обратно в отдел удивил дежурного не только своим возвращением, но и просьбой посмотреться в зеркало в дежурке.
Снова оказавшись в отделе полиции – теперь по другому поводу – Малой очень быстро начал себя костерить за глупость: «Какого чёрта я сюда, дурак, за помощью попёрся?! Нашёл, где помощь искать – в ментовке!»
И действительно, вполне прогнозируемая реакция его знакомых и даже приятелей (друзей у него там не было, то ли потому, что там дружба в принципе невозможна из-за людоедской сути организации, то ли потому, что Малой и сам с трудом сдруживался с кем-либо) выражалась в выкатывании насколько это возможно глаз из орбит и вопроса-недоумения «Как это можно без санкции-то?!». Служивые могли не только незаконные действия, но и законные – профессионально обязательные даже! – свои действия делать строго по приказу, а не по служебной обязанности. Но среди тех, кто приказывает, у участкового были даже не приятели… Да и знакомые только наполовину – он их и о них знал, а они о нём – совсем необязательно. Впрочем…
Прежде чем Антон окончательно убедился в своей суетливой ошибке и начал её исправлять, уйдя из отдела для самостоятельного расследования в незаконном режиме, его успели вызвать к начальнику.
– В чём дело, господин участковый инспектор? – полковник с пропечённым в солярии лицом, напоминавшим жареный пельмень, сразу обозначил служебные позиции.
Вытягивать руки по швам Малой, одетый в «гражданку», не стал, но и демонстративно «борзеть» – тоже. Хотя хотелось… Ох, как хотелось! Так, как никогда раньше – до удивления. Но захватил интерес: Антону вдруг представилось, что у полковника лицо не пельмень, а пятно.
– Вы о чём коллег просите? О проведении следственно-оперативных мероприятий. Так?
Малой кивнул – вилять или, тем более, отказываться смысла не было – полковник сам бывший опер.
– Ну а почему в таком неофициальном порядке-то? Потерпевший есть? Заявление есть? – Малой потряс головой – не про себя же рассказывать! – Ну дак, а в чём же дело тогда?!
Даже если возмущался полковник театрально, являя миру – и себе как его части! – представление максимальной законопослушности, то делал это до такой степени убедительно, что это его «ну дак!» звучало, как будто с «м» в начале.
Затем начальник отдела рассыпался пятиминутной лекцией из области воспитательной работы с личным составом, в конце которой подошёл к Малому вплотную, склонился к его уху и прошептал:
– Сам, Антоша, сам… И тихо… А как раскрутишь дело, тогда и докладывай – победителей не судят… Мало того, ещё и незаконные действия помогают узаконить…
И сразу же, сделав шаг назад, в голос… Командирский:
– Идите пока. Почитайте ещё раз закон «О полиции»… Пусть он, вообще, у вас станет настольной книгой. Это будет вам напоминать обязанности и, главное, права участкового уполномоченного. Свободны.
И характерный жест-отмашка рукой: «Пшёл вон». Хотя… После искреннего шёпота, скорее всё-таки, менее пренебрежительно: «Вали отсюда».
Выходя из кабинета в приёмную, Малой подумал, что полковник стал для него Полковником, который своими беззвучными словами почти стёр из воображения, как тряпкой с доски, пятно-блин, вертикально стоявший на бюсте-подставке с золотыми погонами. А финальный во встрече жест смахнул и развеял все осыпавшиеся остатки-пылинки этого нечеловеческого образа, оголив-таки под пельменем ещё и человеческое лицо.
– Ну сам, так сам! – сказал он вслух, когда за ним закрылась входная дверь в отдел. – Сразу было ясно.
Взгляд в студенческую юность – Антон
– Здравствуйте, Антон, – услышал он как-то в коридоре уверенно-правильный голос за спиной и повернулся с вопросом на лице.
Перед ним стоял в дешёвой пиджачной паре и отработанно оптимистично улыбался университетский активист из числа студентов. Иван Петрович Сидоров. Ни больше ни меньше. Именно так в паспорте. Именно так в студенческих разговорах. Иногда просто одно слово – «активист». Точнее, конечно, было бы «карьерист», ибо туповат и учение подменяет общественной незаменимостью, но в «карьеристе» все было бы слишком прямолинейно, без изящества. «Активист» был приятней для ушей эстетствующих во всём молодых людей – студентов университета. Так вот это Активист его окликнул. Антон кивком ответил на приветствие и сохранил вопрос на лице: чем могу, дескать?
– У меня к вам, разговор, Антон. Важный. Даже не просто разговор. Предложение. Серьёзное.
– Слушаю вас, Иван Петрович.
– Может мы не здесь пообщаемся? Может к нам в штаб пройдём? Там удобнее будет.
«Кому?» – подумал Антон и согласился.
В штабной комнате Активист, сняв пиджак и повесив его на высокую спинку директорского кресла, привычно удобно уселся за свой начальственный стол и жестом функционера пригласил Малого садиться на один из приставленных к совещательному закруглению стульев.
– Вот о чём я хотел бы с вами поговорить Антон… э-э, как по отчеству?
– Можно просто Антон.
– Так вот, Антон… Мы в штабе всегда находимся, так сказать, в гуще событий. Держим руку на пульсе общественной жизни университета, – Активист завел свою дежурную предварительную «бодягу». – А как же? Мы должны точно знать, чем живёт и дышит, так сказать, студенческая среда. Мы как активисты обязаны рулить и направлять вектор общественных настроений в нужное русло. Мы должны консолидировать здоровые силы студенчества вокруг себя, сеять позитивный настрой и патриотический энтузиазм. Согласитесь, Антон, что учёба для самой прогрессивной цели всегда продуктивнее, чем безотносительная учёба. Учёба ради учёбы. Мы подсказываем молодым людям самую благородную цель их занятий – служение отчизне…
Антона потянуло в сон, но он крепился. Иван Петрович Сидоров – демагог, конечно, и надо сказать, начинающий пока демагог. Что называется, без огонька. Убаюкивает больше, чем на подвиги массы сподвигает. Но он уже подающий большие надежды – фигура официально влиятельная, несмотря на свою сатиричность. Поэтому надо держаться. Хотя Антон уже догадался, о чём пойдет главная речь. Он не просто бодрился – он уже обдумывал свой ответ.
– …Вы согласны со мной, Антон?
– Вполне.
– Так вот… Сама жизнь заставила нас, так сказать, ха-ха, присмотреться к вам, Антон, повнимательнее. Вы – лучший студент на выпускном курсе. Вы уже даже ведете научную работу. Вы заслужили большой авторитет среди не только товарищей, но и преподавателей. Они прямо в восхищении от ваших способностей, скажу вам откровенно. Одним словом, вы нам подходите.
– В каком смысле? – Малой специально «включил дурака», чтобы не раздражать общественно-деятельное начальство своей проницательностью.
– Я предлагаю вам работу в нашем штабе. Сразу оговорюсь – в наше время это очень важно и это нормально – деятельность в рамках нашей общественной организации самым благотворным образом отразится на вашей дальнейшей карьере. И вероятно, не только в стенах альма-матер, но и дальше по жизни, так сказать. Насколько мне известно, у вас нет серьёзных «толкачей» в жизни. Вы ведь вдвоём с мамой живёте и высокопоставленных родственников у вас нет. Правильно?
Активист недвусмысленно смотрел на Малого. Он даже не пытался прикрыть цинизм в глазах.
– Да. Всё верно. Она у меня одна… И я у неё один.
– Ну вот видите. Значит доложенная мне информация верна. Не зря, так сказать, мои штабные свой хлеб едят. Ха-ха-ха.
– А что я должен делать?
– Ну пока давайте просто присмотримся друг к другу. Притрёмся, так сказать, ха-ха. Походите на наши заседания. Послушайте наши решения. Вникните в наши методы. Может вы сами для себя решите вначале, что для вас наиболее интересно. У нас ведь работа не из-под палки. Человеку должно быть по-настоящему интересно то, что он делает. Тогда и отдача будет максимальная. Вы согласны со мной, Антон?
– Вполне.
Антон потом с усмешкой представлял себя в роли студенческого активиста и даже почему-то с повязкой на руке. Стать новым хуньвэйбином ему казалось не просто стыдным, но и смешным. Если над ним как над «ботаником» поначалу смеялись вырвавшиеся во взрослую, мало контролируемую родителями, жизнь другие студенты, то со временем его безусловные успехи заставили их примолкнуть в уважении к его незаурядным способностям. Но общественная деятельность, бессмысленность, глупость и комизм которой держались на самой вершине кретинизма, ничего кроме реально-общественного «фи» не вызывала.
С другой стороны… Нельзя в этой дурацкой псевдоактивности видеть одну только сатиричность. Влиятельность-то туповатого в учёбе и умело циничного в жизни «активиста» видели и осознавали все. И никто не мог открыто и высокомерно рассмеяться ему в лицо. Боялись. Все боялись! Даже преподаватели!. Поэтому терпели его и тянули по всем учебным дисциплинам. Значит, в его бессмысленной деятельности был-таки некий смысл. Уж он-то точно не затеряется после получения диплома, который нужен «активисту» исключительно для анкеты. Он-то ведь себя и дальше видит в роли общественного деятеля. Политика! Руководителя какой-нибудь партии! Депутата! Кандидата! И протчая, протчая, протчая… Поэтому он тоже согласен терпеть общественное университетское презрение. И терпение его держится и крепится простой, известной фундаментальной формулой: «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним».
А что? В этом точно есть смысл. Антон понял, что не станет пренебрегать «активистом». Более того, он живо вольётся в эту «общественную деятельность». Он разовьёт не просто активность – он поставит её на новую организационную основу. Он сделает так, что реально-общественное «фи» в его адрес просто не успеет родиться. Вместо него появится если не уважение, то страх. Который, впрочем, тоже включает в себя уважение пусть и другого, животного, свойства. А он, Антон Малой, заменит самого главного активиста. Да. Так и только так! Если уж выхода нет и надо что-то делать, то делать это «что-то» надо по полной программе и на максимально возможном уровне. Чтобы окружающие в восхищении снимали шляпы. Главное в этой работе – это демонстративная убежденность и твёрдость во взгляде. Тогда окружающие и думать не смогут о предполагаемом его цинизме. Вернее не так… Цинизм-то ведь никуда не денется. Но при нужном антураже «дурак его не заметит, а умный про него не скажет».
Очень скоро Малого познакомили со штабным куратором… вернее, Куратором. Да, именно так. С большой буквы! В его облике явственно проглядывалась старая службистская выправка. Он умел приветливо улыбаться и от его улыбки собеседник одновременно потел и мёрз. Куратору понравилась активность и инициатива молодого человека, взалкавшего порядка в стенах альма-матер. Юноша, ведь, всей своей сутью служил живым примером для оболтусов и ряженых куриц, в силу возраста неправильно ещё понимавших, что такое настоящая свобода. Свобода быть полезным Отечеству (с большой буквы, разумеется!). Не всё в высказываниях энтузиаста бесспорно, конечно, но общая направленность, вектор инициатив – верный. Надо только молодому человеку теперь чаще встречаться с Куратором. И не только в штабе активистов из числа студентов университета, а и лично, в неформальной, тэсэзэть, обстановке. В парках, к примеру, скверах. А что? Прогулки на свежем воздухе располагают к размышлениям о жизни, о мироустройстве, о своей роли, об обязанностях и связанными с ними правах. А для начала надо бы ввести в действие прозвучавшее предложение товарища Малого об организации студенческой дружины. Добровольной, конечно же! Причем, дружины общеуниверситетской… Конечно, конечно! Зачем замыкаться в рамках только одного курса? Ведь надо дружиной охватить всё студенчество. Пусть она будет организована по хорошо известному и отработанному принципу, суть которого проста… Ах! Товарищ Малой знает суть этого принципа. Ну что ж? Тем лучше. Надо только продумать механизм поощрения наиболее активных, деятельных и продуктивных дружинников. Надо, чтобы они были не только примером для других, менее сознательных своих товарищей, но пусть они станут и объектом зависти. Да-да, а как же?! Надо чётко показать, что государство любит тех, кто любит его и не жалеет времени и сил для его благополучия и процветания. Кстати!.. Надо бы решить вопрос с особыми приметами… в смысле, признаками дружинников. Наверное, не надо изобретать велосипед, а надо вернуться к старому, испытанному приему – к нарукавным повязкам (кто бы мог подумать?!) с соответствующей аббревиатурой. Товарищ Малой согласен? Ну и чудно! Пусть готовит организационный проект. Кадры… Полномочия там… Права, обязанности. Надо будет его обсудить, внести коррективы… Ну и… Товарищ Малой должен быть готов возглавить студенческую дружину… Так её и назвать, наверное: ДСД – добровольная студенческая дружина. Нет! Не надо с заглавной буквы. В простом, рабочем режиме… Без лишнего пафоса.
– Я вот о чём хотел бы с вами поговорить, уважаемый Антон, – во время очередной регулярной «планёрной» прогулки спокойно заговорил Куратор. – Ваши успехи в руководстве ДСД заметны и бесспорны. И не в статистике дело. Хотя и она говорит о многом: повысилась дисциплина студентов, как следствие, улучшились показатели успеваемости, в правильном направлении растёт общественная активность молодежи. Это всё хорошо. Но это можно считать закономерными начальными успехами организации, обусловленными во многом эффектом новизны. Я бы сказал, даже неожиданности для общей массы учащихся, привыкших к так называемой «студенческой вольнице». Когда молодежь в её безответственности ограничивают преподаватели – это одно. И совсем другое, когда она испытывает контроль за собой со стороны своих товарищей. Для неё это неожиданный и даже пугающий фактор. Согласны со мной?
– Да, – ещё бы Малой был не согласен! Тем более, что это так и есть.
– Но… – Куратор остановил свой неторопливо уверенный шаг и резко повернулся лицом к подшефному собеседнику. – Со временем… Причем, довольно коротким временем! Студенты привыкнут и освоятся в новых для них условиях. На то они и студенты – передовая, тэсэзэть, часть нашей славной молодёжи. Самая грамотная и мыслящая её часть. А человек, ведь, такая скотина, которая ко всему привыкает и приспосабливается. Прямо как клопы и тараканы, честное слово. Согласны со мной?
– Да.
– А раз они привыкнут и научатся жить в новых условиях, то обязательно появятся неформальные, тэсэзэть, лидеры или просто демагоги-ловцы некрепких человеческих душ. Это закон. Они всегда есть, какие бы благие цели не ставились перед обществом. Заметьте, благие эти цели не для тех, кто их ставит, а для самого этого общества, не до конца способного понять, в чём его благость! В нашем случае – студенческого общества. Всегда найдётся некто, кто станет подобно шавке на слона лаять. И ладно бы, если бы этот лай был конструктивной критикой. То есть, отвергая, предлагал бы свои методы по достижению нашей общей благородной цели. Не-ет!!! Они, эти злопыхатели, будут целенаправленно выискивать возможные, а чаще даже надуманные, минусы в любой передовой общественной инициативе. И ладно бы, коли так. Не одно масштабное дело без организационных и функциональных издержек не обходится. Все эти «кухонные разговоры» были бы нам, как у вас говорится, «по фигу», ведь, собака лает, а караван идет. Но!.. Я не зря сказал, что студенческая, академическая университетская среда – это не простая серая масса тупых и убогих людишек, для которых за счастье иметь тряпку с брендом, японскую машину и путёвку на банановый остров летом. Не-ет, чёрт возьми! Это в большинстве своём эрудированная и высокоинтеллектуальная среда молодых и не пуганных ещё людей, умеющих думать и анализировать происходящее вокруг них. Чтоб им!..
Куратор так разнервничался от собственных слов, что закончил вступление в основную, наставительную часть «планёрки» вполне искренне. Ему пришлось даже немного помолчать, чтобы успокоиться. Они, словно отец с сыном, неспешным шагом прошлись мимо обледеневших скамеек тихого сквера.
– Так вот… – опять остановившись, повернувшись и растянув рот (только рот и ничего более!) в своей фирменной улыбке, снова спокойно заговорил Куратор. – Мы должны всё знать не только о настроениях, царящих в студенческих головах. Мы должны точно знать о возможных грядущих изменениях в векторе этих настроений. Мы должны точно знать направление этого вектора. И, что особенно важно, мы должны всё знать о тех, кто в принципе способен задавать какие-либо направления этому вектору. Мы просто обязаны знать всех властителей человеческих дум в курируемой среде. Мало этого, мы должны влиять на них нужным для общего дела образом. Согласны со мной?
Малой судорожным кивком головы и выражением подобострастных глаз показал, что он не просто согласен – он согласен всецело! Но наигранное подобострастие тут же сменилось искренним испугом, потому что губы Куратора опять стянулись и сузились, глаза даже не остекленели и не стали холодно-змеиными – они стали металлическими, а голос – хоть и оставался тихим, но оглушающе вибрировал в самом мозгу Малого.
– Тогда, мой юный друг, не надо поручать своей личной гвардии вести за мной слежку. Ограничьтесь к вящему нашему удовольствию сбором данных в рамках оговорённых нами пределах. Иначе я тебе, сука, хребет сломаю. Идея твоя с личной гвардией, конечно, хорошая. Но она настолько логична, что очевидна. Так вот и используй её строго по делу. Всё!
Куратор поймал под руку начавшего терять равновесие подчинённого, интуитивно понявшего свой перебор и осознавшего крах ещё и не начавшейся карьеры, встряхнул его и с улыбкой развернул в обратную сторону.
Когда Малой ушёл чуть ли не приставными шажками обессиленных ног, Куратор сразу же, пока не забыл – не закрутился, взял мобильный телефон и послал пустую СМС на номер своего самого доверенного сексота из числа студентов. Это служило вызовом на встречу. Тайную, агентурную встречу.