к Ермолин сыграл на нем все контрабасовые партии. Казалось, что это необычно и круто. Но сейчас я свое мнение изменил и думаю, что с контрабасом, конечно, было бы красивее».
Из концертных записей в «Московском» сложился поворотный для Гарика альбом «Боцман и Бродяга», где появились три его первых шансонных «нетленки»: «Дроля», «Витька Фомкин» и «За окошком месяц май», а также дореволюционный хит «Я милого узнаю по походке…», у которого было несколько взлетов популярности и длинный перечень знаменитых исполнителей. Сукачев взял версию Алеши Димитриевича и с ней же вскоре попал в первый выпуск эпохального проекта Первого канала «Старые песни о главном». Едва ли ни главным «хуком» этой песни стала странная фраза: «А шляпу он носит на панаму. Ботиночки он носит нариман». Известный музыкант, аранжировщик, свидетель истории русской парижской богемы прошлого столетия Константин Казанский, много сотрудничавший и с Владимиром Высоцким, и с Димитриевичем (а в нынешнем веке и с Юрием Шевчуком), как-то объяснял, что Алеша на самом деле весьма скверно знал русский, ибо покинул Российскую империю в раннем детстве. И в данном случае не четко разобрал, что в оригинале песни звучало: «шляпу носит он панаму», поэтому придумал свою конструкцию шляпы на панаме. С «нариманом» тоже не все однозначно. По предположениям исследователей городского фольклора давно минувших дней, изначально пелось «на рипах», ибо так обозначались в России скрипучие туфли, считавшиеся шиком. Но поскольку этого «шика» французам было не понять, Димитриевич сделал адаптацию – «нариман», такая модная обувь во Франции действительно была.
И еще любопытно высказывание Казанского, после того как ему презентовали ряд пластинок современных российских исполнителей. Он запомнил «какого-то парня» на одной из них. «Кричит, сзади оркестр, ритм замечательно накручивается, и не по-русски, а черт знает как. Гарик Сукачев».
Что ни говори, но Гарик вновь «сыграл на опережение» – в пределах страны, разумеется. В 1995-м Россию еще не посещали регулярно «The No Smoking Orchestra» и Оркестр Горана Бреговича, еще не слышали о «Gogol Bordello» (в одном из наших разговоров Гарик сказал о группе Евгения Гудзя просто: «Это вообще дешевый закос под меня и «Ленинград»). Но и «Ленинграда» в середине 90-х еще не существовало. А «Боцман и Бродяга» понадобились и телевидению, и массовому слушателю, и издателям дисков. «Думаю, по тем временам мы получили самый большой гонорар за пластинку. У нас было несколько предложений, но мы выбрали «Solyd Records» Андрея Гаврилова. Хотелось издаться именно у него. Он – настоящий коллекционер, находил много редких, забытых записей, реставрировал их и издавал. Его лейбл выпускал всего Высоцкого, Петра Лещенко, Вертинского, Окуджаву. И мы попали в этот ряд имен. По большому счету, мы гордились тем, что Гаврилов предложил нам сотрудничать».
Летом того же года акустический проект Сукачева и Скляра появился даже на первом российском международном байк-шоу. За несколько месяцев «Боцман и Бродяга» продвинулись от кухонно-клубного формата к фестивально-стадионнному. Дальнейшая музыкальная траектория Горыныча вроде как вырисовывалась сама собой. Менялся его художественный язык, отчасти сценический образ. От постпанковской молодости и психоделики он дрейфовал в сторону специфического реализма, к чему-то чуть-чуть шукшинскому, чуть-чуть платоновскому. Здесь и кино опять удачно вписалось в его поэтику. Весной 1995-го он снялся в короткометражке «Дорога» Владимира Хотиненко, завершавшей киноальманах «Прибытие поезда», где три другие новеллы снимали лидеры новой волны отечественного кинематографа 90-х: Александр Хван, Дмитрий Месхиев, Алексей Балабанов. У последнего Гарик сыграет яркий эпизод в «Жмурках» десятилетием позже. А тогда Хотиненко сделал Игоря бомжующим баянистом-«продюсером» Яшкой с Казанского вокзала столицы. Представители местного криминала звали его «цыганом» (с ударением на первый слог). Все в масть, как говорится.
В реальной жизни под рушановский баян Горыныч концертировал с «цыганщиной» Димитриевича, «Дролей» и «Витькой Фомкиным», а в кино – сам аккомпанировал на баяне Евгении Смольяниновой, по сюжету преданной ему, как собака, «дальней родственнице», которая жалостливо пела на перроне «В лунном сиянии свет серебрится…» и другие народно-романсовые произведения. Гарик-Яшка собирал с граждан деньги в шляпу и готов был «продать» свою солистку мающемуся «новому русскому» за «десять тысяч баксов». А она звала своего «продюсера» (который порой слегка поколачивал ее за рассеянность) уехать в ее опустевшую деревню. Но Гарик (кстати, только подписавший контракт с Гавриловым на выпуск диска «Боцман и Бродяга» и выкупивший у своих приятелей клуб «Вудсток» на Люсиновской) устами Яшки кричал ей в ответ: «Это ж Москва – столица нашей родины. Здесь такие бабки гуляют – только дураком не будь. А я – не дурак». Если же без шуток, то в «Дороге» Сукачев, пожалуй, впервые проявил свой подлинный актерский диапазон. Здесь было что сыграть. Выглядящая поначалу типичной для Гарика роль нагловатого, грубоватого, приземленного в своих желаниях и мыслях вокзального субъекта постепенно становится объемной. В ней появляются полутона, сентиментальность, подавляемая Яшкой, дабы не дать слабину. И в итоге в драматичной сцене пытки он раскрывается как упрямая и цельная личность. Бандиты приковали его наручниками к трубе над головой, вложили в руки гранату с выдернутой чекой и ушли. Яшка с трудом сдерживает страх и слезы, чувствуя близкую гибель, скрипит зубами, обращается к Богу, но… говорит с ним на равных. Не умоляет, а, скорее, пробивает Всевышнего «на слабо». И спасается. Выпавшая граната не взрывается. Далее – солнечное утро, безмятежный смех Яшки на перроне, любовь и радость бытия. В небольшой картине Гарик проживает всю эту эмоциональную цепочку. И она созвучна тем песням, что стали в тот период появляться в его репертуаре. Он перешагнул или отошел (как угодно) от изначальной концепции «Неприкасаемых», от условной «моррисовщины» и «кейвовщины», помноженной на «разбодяженный» фолковыми и оркестровыми элементами блюз. Перешел к сюжетным песням, песням-зарисовкам (кстати, так называл многие свои вещи Высоцкий). Но все же осенью 1995-го Сукачев осилил в мосфильмовской студии запись еще одного диска «Неприкасаемых», похожего на сборник «остатков» от альбома «Брел, брел, брел». Он, собственно, и назывался «Неприкасаемые. Часть II». Продолжение «уложилось» в полчаса и напоминало слегка укрупненный ЕР, сварганенный по инерции от того драйва, что испытывали Гарик сотоварищи, создавая свою первую пластинку.
Во «второй части» всего пять треков плюс клип на песню «Напои меня водой» из предыдущего диска «Неприкасаемых». То, что работа двигалась натужно, подчеркивает и появление в альбоме инструментала «А впрочем…». Фактически он повторяет песню «Право на выбор» (которая также здесь имеется), только без слов. Казалось, данный релиз вообще осуществлялся по каким-то бизнес-резонам. Это был первый диск Сукачева на лейбле RMG, с которым он тогда начинал многолетнее сотрудничество. Показательно, что в финале альбома звучала тема «Окно на окраине», закрывавшая и пластинку «Боцман и Бродяга». Если учесть, что «Неприкасаемые. Часть II» оказался последней работой в группе Толика Крупнова, а следующим проектом Гарика стали «Песни с окраины» – символичных знаков еще прибавится. Все они указывали одно: первородная идея «Неприкасаемых» исчерпана. Отныне это аккомпанирующий бэнд Горыныча, который собирается исполнять другую музыку. «Неприкасаемые» не являлись группой в чистом виде. Это было комьюнити. Отношения у нас не строились по принципу: «принять – исключить». Все опиралось на личное желание каждого: можешь – не можешь, хочешь – не хочешь, пришел – не пришел. Но мы быстро стали очень востребованы, появилось до хрена концертов, гастрольных приглашений. Наш директор подписывал контракты, получал предоплату. Возникла ответственность. Мы не могли ни с того ни с сего «динамить» промоутеров, не ехать и не выступать. Поэтому, скажем, у нас появился Леша Осташев. Нужно было просто заменять Толика, который все задвинул. При этом официально его, конечно, никто не увольнял. О таком и речи не шло до конца его дней».
Подчеркну еще раз то, о чем уже упоминалось «в предыдущих сериях нашего фильма»: не следует путать сценический имидж Гарика с его реальным портретом. Если нужно, он действует рационально и собранно. Поэтому Воронов и Крупнов – музыканты вполне самостоятельные, но, скажем так, менее, чем Сукачев, по разным причинам, организованные, из «комьюнити» вышли. Перефразируя хит наших рок-патриархов: «Каждый пошел своею дорогой, а Гарик пошел своей».
Двадцать четвертая серияМы вторглись в МХАТ, как фашисты в Европу
Дороги «магического треугольника» Сукачев – Крупнов – Воронов еще несколько раз сходились в 1996-м на крупных оупен-эйрах. Но даже на сцене, где они, как всегда, «рубились» по-честному, уже проскальзывало ощущение некоторой формальности их объединения. Просто поводы сыграть вместе были весьма заманчивые. 22 июня 1996 года на столичном стадионе «Динамо» фактически в «золотом» составе «Неприкасаемые» выступили на «Олимпийском рок-фестивале «Европы плюс», хедлайнерами которого являлись «Deep Purple» и «Status Quo». Действо, опять-таки, показывала по телику «Программа А». Она же продемонстрировала по РТР, по-моему, последний значительный сет канонических «Неприкасаемых», сыгранный 30 августа на очередном байк-шоу. В отличие от выступления на «Динамо», где исполнялись исключительно хиты из «Брел, брел, брел», для байкеров спели две новые темы «Хочет хоть кто-то» и «Эй, брат, здравствуй». А закончили крупновским гимном «Я остаюсь», где солировал пропотевший до блеска, стриженный «под ноль» Толя, а Гарик с тамбурином приплясывал сбоку. «Давай, Лёлик!» – кричал носившийся по авансцене Крупнов саксофонисту Леше Ермолину, когда тот выдавал вихревое ска-джазовое соло. В 1999-м все эти темы вошли в альбом, называвшийся иногда «Неприкасаемые III», но в официальной дискографии группы значащийся как «Города, где после дождя дымится асфальт». «Я остаюсь» звучит в нем как будоражащая эпитафия, ибо к моменту выпуска пластинки в живых не было уже ни Толика, ни Лёлика. А заглавная песня альбома входила и в предыдущий диск «Неприкасаемых», где выглядела, на мой взгляд, еще одним прощальным приветом Горыныча себе прежнему. С тех пор он так не поет, не пишет. «Меня видели вчера, танцующим степ/На раскаленной игле./Я зарезан на рейде в районе Борнео/В пьяной драке на корабле./Я тот человек, кто получал/Заздравную чашу из рук палача./Я выпускал электрический ток/Одним поворотом стального ключа/ В города, где после дождя дымится асфальт».