— Д-держи, — рука с заточкой сильно дрожала.
Я перевел взгляд на Семена.
— Воду принеси, — велел я.
Семен побежал, аж подпрыгнув, к углу. Я уже знал, что там сбивщимися было вырыто углубление, где собиралась дождевая вода через дыру в крыше.
Затем я повернулся к Александру — тот с ужасом смотрел на тело, пуча глаза.
— Ты — возьми вырванные страницы из книги.
Вскоре у меня была небольшая кучка из вырванных страниц, а рядом стояла чашка из-под риса с дождевой водой.
Я снял с Трофима рубаху, обнажив его грудь и шею, покрытую мерзкими язвами. Склонившись, вытер ему кожу водой, готовя ее к операции.
— Все отойдите на шаг, — скомандовал я.
Сбившиеся послушно расступились, образуя вокруг нар полукруг.
Я крепко сжал заточку в руке, проверяя ее остроту на кончике пальца. Не скальпель, но Вячеслав явно старался, закачивая ложку о камень барака.
Сосредоточившись, я приблизил острие к темной язве на груди Трофима. «Телепатия», которой я вдохнул жизнь в тело Демидова, тут уже явно не поможет.
Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не дрогнула рука. Я едва коснулся кожи и, закрыв глаза, почувствовал ритм энергетических каналов, которые почти перестали пульсировать.
Острый кончик заточки вошел в кожу, и тут же из разреза хлынула густая, черная субстанция, шипя и капая на пол. Чернь тут же начала прожигать дерево, оставляя дымящиеся следы. Одна капля упала на Семена, и тот вскрикнул, резко отдергивая руку. Боковым зрением я видел, как теперь на его коже разрастался глубокий ожог.
— Страницы сюда! — приказал я.
Александр поспешно вложил мне в руки листы книги. Я быстро свернул из них тампоны и приложил к ране, чтобы впитывали чернь. Та мгновенно выедала бумагу, но не полностью — лишь чернила, оставляя страницы пустыми и дымящимися.
— Он… он весь черный изнутри… — прошептал кто-то в ужасе.
— Молчать! — рявкнул я, продолжая работу.
Сжав зубы, я снова закрыл глаза и увидел внутреннюю «схему» Трофима, полностью покрытую разъедающей чернотой. Направил свой импровизированный инструмент к точке на его шее, там, где был главный канал. Сделав точный, аккуратный разрез, почувствовал, как меня накрывает волна тепла.
— Ну же… Давай… — прошептал я.
Мне бы не хватило собственной энергии, чтобы вытеснить чернь из организма Трофима. И задача сейчас — дать этой субстанции вытечь из организма, как дают вытечь гною из гниющей раны.
Черный поток растекался в разные стороны.
Когда надежда почти иссякла, в глубине груди Трофима вспыхнуло яркое пятно света. Оно вспыхнуло раз, другой, и я почувствовал, как его сердце вновь начало биться, будто от мощного разряда.
Из глубины груди Трофима медленно, нерешительными толчками, как пробивающийся из земли ключ, потекла чистая энергия. Ее становилось все больше. Тонкий ручей постепенно превращался в густой поток. Чистая энергия, вливаясь в канал, постепенно выталкивала наружу вязкую чернь. Сталкиваясь, два потока энергии вступали в противоборство, взаимоуничтожаясь.
Естественно, ничего этого не могли видеть сбившиеся. Но они ощущали последствия. От диссонанса двух энергий стены барака задрожали, посыпалась пыль.
Чистая энергия текла все увереннее, и я постепенно углублял надрезы, помогая ей распространиться. Раны светлели, а черная жижа, попадая на страницы древней рукописи, больше не уничтожала текст. Наоборот, давно стертые буквы вдруг начали проступать на поверхности…
— Смотрите! — негромко воскликнул Вячеслав.
Он дрожащей рукой поднял страницу, а на ней в эти самые секунды прямо из черни будто выгравировались символы древнего Завета.
Хм… странно, и это мягко говоря.
Но я не отвлекался, продолжая ювелирную работу. Пот стекал по лицу, мышцы рук дрожали от напряжения, а грудь жгло невыносимой болью. Я словно ощущал каждое движение заточки на собственной коже, будто резал самого себя.
Чистая энергия распространялась по всем каналам, вытесняя остатки черни. Я осторожно убрал заточку и наблюдал, как Трофим вздрагивает и резко втягивает воздух. Его глаза широко раскрылись, и он судорожно сел, хватая ртом воздух.
— Я… был там… — задыхаясь, прошептал он. — Я видел… Я не хочу обратно…
— Все в порядке, — тихо сказал я, хватая его за руку, которая судорожно искала что-то в воздухе. — Ты здесь, с нами.
Сбившиеся, стоявшие полукругом, вдруг один за другим медленно опустились на колени. Они смотрели на меня с изумлением и благоговением.
Я же уложил Трофима и медленно поднялся, ощущая, что ноги уже едва держат меня. Шрам на груди болел невыносимо, будто огнем прожигая тело насквозь.
Я с трудом сделал несколько шагов к своим нарам и рухнул на лежак, совершенно обессилев.
За спиной слышался шепот благодарности, удивления, страха и почтения. Но сил слушать у меня уже не осталось. В сознании пульсировала одна мысль — сегодня я впервые не только сломал, но и спас чей-то ритм. Возможно, в этом и была настоящая сила… в умении не только убивать, но и возвращать к жизни.
Я проснулся от резкого металлического звука, режущего сознание, словно раскаленный нож.
С трудом приоткрыв глаза, увидел, что посреди барака уже стоят братья Ивлевы. Роман с явным удовольствием бил кинжалом по помятой металлической чашке, в которой приносил рис. Каждый удар отдавался в висках болезненным эхом.
— Подъем, падаль! — с ненавистью в голосе выкрикнул он. — Вас ждет перепись!
Я медленно сел на нарах, потерев виски. Боль в груди стала слабее за время сна, но до конца не прошла. Сбившиеся сидели молча, никто даже не шелохнулся, чтобы послушно выстроиться в ряд, как было принято раньше. Сейчас они лишь с мрачными лицами смотрели на Ивлевых, словно не признавая их прежней власти.
Роман, наконец, прекратил стучать, недовольно оглядев нас. Его лицо исказилось в презрительной надменной гримасе.
— На выход, упыри, — проскрежетал он. — Знаете, чего я вам желаю, твари? Чтобы как можно меньше из вас сюда вернулось обратно.
Его брат оскалился, явно поддерживая каждое слово. Я медленно поднялся, глядя на него тяжелым, холодным взглядом. Роман на миг встретился со мной глазами, но тут же отвел взгляд, злобно сплюнув на пол.
Сбившиеся поднимались, по одному, без привычной спешки. Из их движений как будто на ходу исчезала покорность.
Я вышел последним, чувствуя, как в спину мне упирается ненавидящий взгляд близнецов.
Яркие солнечные лучи больно ударили по глазам. На миг я замер, щурясь и привыкая. В свете дня пространство снаружи выглядело совершенно иначе.
Мы прошли во двор, где вчера я дрался с Демидовым. Посередине двора был выложен огромный круг из каменных плит. На каждой из них был высечен замысловатый символ — всего двенадцать, идеально расставленных по окружности.
Никакой случайности — двенадцать школ, двенадцать лучших выпускников… Все в этом месте подчинялось числу двенадцать.
Вокруг стояли ученики — десятки хмурых лиц, следящих за нами с любопытством.
Прямо перед кругом расположился совет Приюта — двенадцать лучших выпускников, возглавляемых самим Учителем Астаховым.
— Совет Приюта в полном составе, — прошептал Семен, вставший рядом. — Впервые такое вижу…
Учитель, облаченный в темный кафтан, стоял в центре, возвышаясь над остальными. Явно мнит себя стержнем, вокруг которого вращается этот странный мир.
Астахов сделал шаг вперед и поднял руку с посохом. Шепот учеников мгновенно стих, сменившись напряжённым молчаливым ожиданием.
— Мы начинаем перепись, — громогласно объявил Учитель.
Глава 9
Сегодняшний ритуал переписи был не просто проверкой, а ловушкой. И именно я должен был стать ее главной жертвой.
Тяжелый и низкий звук колокола поплыл над площадкой, властно требуя внимания. Резонансные волны, ударяясь о каменные стены, наполняли пространство ощущением тревоги и значимости момента.
Астахов медленно поднял указательный палец, останавливая начавшиеся перешептывания. Второй рукой он машинально пригладил свою длинную седую бороду, а затем неторопливо оглядел учеников. Гул затих, наступила тишина.
— Согласно древней традиции, — начал учитель звучным, низким голосом. — Все сбившиеся с Пути обязаны пройти сверку. Этот закон был дан нам предками, и он священен.
Холодный, бесстрастный взгляд прошелся по лицам стоящих перед ним сбившихся. Многие невольно отвели глаза, словно боясь, что Учитель одним лишь взглядом может прочитать их мысли.
— Лишь сверка способна выявить сбои вовремя и предотвратить разрушение, — продолжал он с интонацией проповедника. — Наш мир существует только потому, что силы всех двенадцати школ текут в едином резонансе, поддерживая равновесие потоков.
Я едва удержался от усмешки, слушая его слова. «В едином резонансе?» Это вообще как? Чтобы гниль порождать и прятать под видом порядка? Находчиво, что тут скажешь.
— Те же, кто сбился, рано или поздно должны сделать выбор, — голос Учителя сделался суровее. — Либо они вновь обретают свое место, вступая на начало Пути, либо…
Астахов выразительно замолчал, позволяя словам повиснуть в воздухе. Когда я подумал, что он вовсе не станет договаривать, старец медленно поднял голову к небу и указал на звезды, еще видневшиеся в утренней дымке.
— Либо они превращаются в звезды, становясь частью вечности.
Эти слова прозвучали почти торжественно. Вечности, значит… Красиво звучит, если не знать, что это значит одно — смерть.
Сбившиеся рядом со мной начали нервно переглядываться. Все прекрасно понимали, что спрятано за этой пафосной речью Астахова.
— И сегодня, — голос Учителя стал почти торжественным, — настал день вашей сверки. Каждый из вас будет приглашен в Резонатор. Докажите свою пригодность или навеки займите место среди звезд!
Учитель коротко кивнул членам совета, стоявшим позади него. Те, как один, ответили на кивок низким поклоном. Их лица не выражали эмоций, совсем никаких. А вот на лицах учеников отражалась гремучая смесь предвкушения, отвращения и страха.