С Южного направления предполагалась организация наступления на Дубно 8-го и 15-го мехкорпусов совместно с 8-й танковой дивизией 4-го механизированного корпуса – того самого, который Потапов передал Власову.
Однако пойти в атаку смогли только наспех организованные сводные отряды 24-го танкового полка подполковника Петра Ильича Волкова и 34-й танковой дивизии под командованием бригадного комиссара Николая Кирилловича Попеля.
Остальные части корпуса к этому времени только перебрасывались на новое направление.
Но даже с такими «нестыковками» контрудар советских войск стал для фашистов полной неожиданностью. Смяв оборонительные заслоны, подвижная группа Попеля к вечеру вышла на окраину Дубно, захватив тыловые запасы 11-й танковой дивизии и несколько десятков неповрежденных танков.
Советское главнокомандование отправило ей вдогонку колонну автомобилей с боеприпасами и горючесмазочными материалами, но какой-то полупьяный командир кавалерийской дивизии завернул машины обратно, мол, Дубно уже занят немцами, наших там нет!
Ах, если бы…
По мнению военных аналитиков, в те дни немцы, преследуемые нашими войсками, драпали так, как еще никогда не драпали, позже это бегство не без оснований будут сравнивать с бегством врага под Сталинградом!
Если бы (опять – если бы!) Попель, уже находящийся с другой стороны Иквы, вовремя просек ситуацию и ударил противнику в тыл (что, кстати, после войны ставили ему в вину) – ход истории, несомненно, был бы изменен. Однако за ночь немцы пришли в себя и смогли перебросить к месту прорыва части 16-й моторизованной, 75-й и 111-й пехотных дивизий, которые быстро перерезали все пути снабжения героического отряда. Попытки подошедших частей 8-го механизированного корпуса пробить новую брешь в обороне не удались. Под ударами авиации, артиллерии и превосходящих сил противника им пришлось перейти к перманентной обороне.
На левом фланге, прорвав оборону 212-й моторизованной дивизии 15-го механизированного корпуса, около 40 вражеских танков вышли к штабу 12-й танковой дивизии. Командир дивизии генерал-майор Тимофей Андреевич Мишанин отправил им навстречу резерв – шесть танков КВ и 4 Т-34, которым удалось остановить противника, не понеся при этом никаких потерь, ибо немецкие танковые пушки просто не могли пробить их броню.
Однако в целом наступление 15-го мехкорпуса было заведомо обречено на провал. Понеся гигантские потери от огня противотанковых орудий, его части не смогли переправиться через реку Островку[63] и откатились в итоге на исходные позиции по речке Радоставке[64].
29 июня 15-му механизированному корпусу было приказано смениться частями 37-го стрелкового корпуса и отойти на Золочевские высоты в районе Бялы Камень – Сасув – Золочев – Ляцке[65]. Вопреки приказу, отход начался без смены войск и без уведомления генерал-лейтенанта Рябышева, пользуясь чем, германские войска беспрепятственно обошли наши фланги и в тот же день заняли Буек[66] и Броды, удерживаемые одним батальоном 212-й моторизованной дивизии РККА.
На правом фланге 8-го механизированного корпуса части 140-й и 146-й стрелковых дивизий 36-го стрелкового корпуса и 14-й кавалерийской дивизии РККА вообще не оказали сопротивления врагу и отступили.
Но позже они все же сумели прорвать смыкающееся кольцо окружения и организованно отойти на рубеж Золочевских высот.
А отряд Попеля остался отрезанным в глубоком тылу противника и занял круговую оборону в районе Дубно.
Держалась подвижная группа аж до 2 июля, после чего, уничтожив оставшуюся технику, потихоньку начала пробиваться из окружения к своим. Пройдя по тылам более двух сотен километров, через несколько дней отважные красные воины вышли в расположение 15-го стрелкового корпуса 5-й армии…
Как бы там ни было, крупнейшее с начала Второй мировой войны танковое сражение значительно снизило темпы продвижения немецко-фашистских войск, в частности, 1-й танковой группы. А гитлеровскому фельдмаршалу Гердту фон Рундштедту пришлось задействовать все свое умение и значительные силы, чтобы отразить контрудар советских войск в районе города Дубно.
Кроме этого, в неудавшейся операции ярко просматривался и моральный позитив. Теперь всему миру стало ясно: блиц-криг не удастся, не пройдет!
Как военный военному
Хаммельбург.
Декабрь 1942 года
Фон Зиверс переступил порог и, сложив холеные ручки на тощей груди, уставился прямо в переносицу русского командарма.
– Ну.
«Хрен гну!» – хотелось выкрикнуть Потапову, и он еле сдержался, чтобы не наговорить лишнего.
– Я жду!
– Чего? – прикинулся недоумком Михаил Иванович, хотя цель визита немецкого контрразведчика ему была ясна наперед.
– Давайте… Рассказывайте, кто стоял за этим… – Вольф запнулся, подбирая нужное русское словечко, – бе-зо-бразием?
– Каким?
– Не прикидывайтесь шлангом, господин генерал! Кажется, так говорят на вашей родине?
– Так точно!
– Доложите мне как военный человек военному, как профессионал профессионалу: кто, что и почему. Вы ведь уважаете коллег-офицеров?
– Да, это правда. К кадровым военным я отношусь с почтением, независимо от того, погоны какой армии они носят.
– Так в чем дело?
– К сожалению, ничем помочь вам не могу. Как ни прискорбно…
– Почему? – побагровел капитан.
– Я еще не успел освоиться в лагере, обтереться и поэтому просто не могу знать, что затевали мои боевые товарищи.
– Товарищи?
– А как же иначе! Генерал Тхор командовал, точнее, служил в моей армии заместителем командующего авиационной дивизии; с полковником Новодаровым я часто встречался до войны, как-никак мы с ним представляем один и тот же род войск – механизированные, танковые…
– А Шепетов?
– С Иваном Михайловичем я познакомился уже здесь. В Хаммельбурге… Он заходил ко мне пару раз на чашку чая.
– И все?
– Да!
В глазах русского командарма светилась такая искренность, что Зиверс, казалось, поверил в правдивость его слов.
Ничего не ответив, он резко развернулся и чуть ли не строевым шагом пошел к выходу…
В дверях остановился и снова повернул к дерзкому узнику красное лицо:
– А вам неинтересно, куда увезли ваших… товарищей?
– Интересно.
– В Нюрнбергскую тюрьму.
– Понял.
– Там их допросят, – капитан вздохнул, словно сожалея о печальной участи советских военнопленных. – И…
Он красноречиво обвел правой рукой вокруг своего горла и резко вздернул ее кверху.
– Смотрите, как бы с вами не случилось нечто подобное!
Помутнение рассудка
Хаммельбург.
Весна 1943 года
После провала планов побега жизнь обитателей Хаммельбургского лагеря серьезно ухудшилась. Хотя еще вчера военнопленные считали, что их содержат так плохо, что дальше просто некуда. Оказалось – есть!
А тут еще «сорока на хвосте» принесла весть о полном разгроме немецко-фашистских войск под Сталинградом…
И началось…
Репрессии, бесконечные шмоны[67]…
Высокопоставленным узникам урезали питание, значительно сократили, а вскоре и вовсе ликвидировали денежное содержание…
Но самое страшное, теперь их за малейшую провинность, как самых обычных военнопленных солдат, могли убить на месте или отправить в штрафной лагерь СС «Флоссенбюрг», чтобы там уже подвергнуть «специальному обращению», – так скромно нацисты именовали «тайную казнь».
Как позже станет известно Потапову, Григория Илларионовича Тхора лишили жизни еще в январе 1943-го, а генерала Шепетова мучили до 19 апреля 1943 года…
Тем временем жизнь за колючей проволокой в Хаммельбурге текла своим чередом.
В это непростое время Михаилу Ивановичу часто приходилось общаться с еще одним некогда хорошо знакомым коллегой – генералом Евгением Арсентьевичем Егоровым.
4-й стрелковый корпус, которым он командовал в начале войны, участвовал в приграничном сражении в составе 3-й армии Западного фронта, вел тяжелые оборонительные бои западнее города Гродно, в ходе которых и попал в плотное кольцо окружения.
К исходу 28 июня 1941 года в распоряжении комкора Егорова оставалось чуть больше полка. Присоединив к нему остатки частей 85-й стрелковой дивизии, генерал отдал приказ занять оборону в районе местечка Деречин[68], принять бой, если не удастся его избежать, и сразу отойти на восток к реке Щара[69].
При отступлении штабная колонна попала под яростный огонь противника. Евгений Арсентьевич был ранен и взят в плен. Сначала его содержали в Бело-Подляске[70], а уже в августе перевели в офицерский лагерь «ХIII-Д».
В сентябре 1941-го командир корпуса Егоров добровольно дал согласие на сотрудничество с военным командованием противника и вступил в так называемую Русскую трудовую народную партию (РТНП), созданную с санкции германского руководства бывшими советскими офицерами и генералами, перешедшими на сторону врага. Он занимал должность начальника штаба военного отдела, был председателем партийной комиссии (партийного суда), в ноябре 1941 года вместе с другими офицерами и генералами подписал обращение к командованию вермахта с просьбой сформировать из числа военнопленных добровольческую армию и направить ее на фронт для борьбы против Красной Армии. Как руководитель вербовочной комиссии Егоров лично принимал участие в переманивании военнопленных на сторону врага (всего им было привлечено около 800 человек), проводил агитацию, направленную против СССР и руководящей коммунистической партии.
В феврале 1942 года Евгений Арсентьевич посетил лагерь «Проминент», где имел долгую и обстоятельную беседу с командармом Потаповым. После этого с ним вдруг случилась странная метаморфоза…