Егоров признал ошибочным свое заявление о вхождении в РТНП и отозвал его, одновременно прекратив всякую антисоветскую деятельность.
Но об этой маленькой своей победе Михаил Иванович Потапов никогда никому не рассказывал. Даже верному другу Музыченко.
Поэтому тот долго не мог «врубиться», о чем идет речь, и без устали вертел круглой головой, переводя пытливый взор с одного своего товарища на другого, зашедшего, кстати, попрощаться.
– Ну, все, Иван Николаевич! Сегодня меня переводят в другой лагерь. И даже, по секрету, скажу в какой: Нюрнбергский! Комендант принял немного шнапса – ну и проговорился по пьяни… Вот, дал полчаса на сборы…
– Держись, Евгений Арсентьевич, ты нашей Родине живым нужен! – в духе времени отреагировал на это заявление Музыченко, втайне надеявшийся, что и он сам еще понадобится непредсказуемому и мстительному советскому руководству.
– И ты прощевай, Михайло Иванович… Спасибо тебе, родной, за все, – комкор повернул лицо к Потапову и неожиданно для всех… низко поклонился.
– Не за что! – как всегда, невозмутимо отреагировал тот.
– Ежели со мной беда случится – передай родным, что Егоров никогда не был предателем… В плен попал в силу случайного стечения обстоятельств… А на сговор с врагом пошел из-за временного помутнения рассудка.
– Понял. Обязательно передам.
– Еще раз спасибо, что надоумил дурака… Я твои наставления теперь до самой смерти помнить буду. Можешь не сомневаться!
– А я и не сомневался в тебе, Евгений Арсентьевич. Не может боевой советский генерал обратить оружие против собственного народа, защищать который он клятвенно обещал до самой смерти.
– Согласен! – вытер неожиданно вспотевшее чело комкор Егоров.
Пленные или предатели?
Хаммельбург.
14 апреля 1943 года
– А ты от меня точно что-то скрываешь! – хитро прищурился Музыченко, искоса поглядывая на своего товарища.
– Нет-нет, ничего… – неуклюже начал оправдываться Потапов, никогда не умевший лгать.
– Ну-ка, признавайся, за что он тебя благодарил?
– Кто?
– Конь в пальто…
– Какой конь, Ваня?
– Егорка!
– Генерал Егоров?
– Так точно…
– Ну… Я… Как бы это правильно сказать…
– А ты не старайся правильно, старайся честно.
– Ладно. Короче, это я отговорил Евгения Арсентьевича от идеи сотрудничества с фашистами.
– А он, паскудник, и тебя пытался переманить на сторону врага?!
– Ага, – точно эхо, подтвердил Михаил Иванович.
– Разреши узнать – когда?
– Год назад… Еще в «Проминенте».
– Так вот куда он все время пропадал… А мне плел что-то насчет постоянных допросов в Пятом отделе имперской безопасности.
– Егоров имел полномочия от самого Гитлера на свободное перемещение по оккупированной территории. С целью вербовки советских военнопленных. Но после разговора со мной изменил позицию, и власти рейха его мандат аннулировали.
Музыченко надолго замолчал и друг выпалил:
– Меня Егорка тоже завербовать пытался. Но я ответил отказом.
– И правильно сделал.
– Ой, сомневаюсь… Слыхал, что наш Верховный учудил?
– Нет.
– «У Гитлера нет русских военнопленных, есть только предатели, с которыми мы разберемся, как только закончится война».
– Где ты взял такую чушь?
– Берлинское радио сообщило.
– Ерунда все это. Пропаганда Геббельса…
– Уж больно на правду смахивает! Здесь, в Хаммельбургском лагере, одно время держали сына Сталина – Якова. Так вот… Сам фюрер предложил обменять его на фельдмаршала Паулюса, угодившего в плен под Сталинградом… «Я солдат на маршалов не меняю», – ответил Иосиф Виссарионович.
– Об этом тебе сам Яша сказал?
– Да.
– А его кто облагодетельствовал?
– Криминальный комиссар имперской безопасности Штрук. Он курировал Якова Иосифовича, как и многих других пленных родственников вождей…
– Вот видишь, Штрук – лицо заинтересованное!
– А сегодня, – проигнорировал его ремарку Иван Николаевич. – Сталин и вовсе заявил: «Нет у меня никакого сына Якова»… То бишь от родной кровинки отказался… Что тогда говорить о нас с тобою?
– Тем, у кого совесть чиста, бояться нечего, – заверил Потапов.
– Поживем – увидим… – уклончиво подытожил смысл разговора Музыченко.
Новости от «новенького»
Хаммельбург.
Май 1943 года
Иван Николаевич, обычно уравновешенный, был как никогда возбужден.
– Слышь, Миша, только что во второй барак перевели одного нашего из Заксенхаузена… Так вот… Он утверждает, что в конце апреля Яков Джугашвили покончил жизнь самоубийством, бросившись на колючую проволоку под высоким напряжением!
– Зря, – спокойно констатировал Потапов.
– Опять ты ничего не понимаешь! – вспылил Музыченко. – Это он в отчаянии сделал, после того как его отец на весь мир заявил, что никакого сына Якова у него нет…
– И что? Если нет пленных, а только изменники Родины, мы с тобой тоже должны причинить себе смерть?
– Не знаю!
– А если не знаешь – не нагнетай обстановку… Тащи сюда этого злостного распространителя слухов – я поговорю с ним по душам!
– Сейчас, Мишенька, сейчас…
Спустя несколько минут дверь скрипнула и следом за генерал-лейтенантом на пороге выросла долговязая, слегка сутулящаяся фигура, которую Потапов никак увидеть не ожидал.
– Тимофей?
– Миша!
Они обнялись.
– Так вы еще и знакомы? – пробурчал окончательно растерявшийся Музыченко.
– Да! – сиял Михаил Иванович. – Это мой, – он замялся, не зная, как представить земляка, но быстро сообразил: —…Мой друг детства… Тимофей Егорыч Ковин – всемирно известный астроном.
– Слыхал! – уважительно изрек Иван Николаевич, почесывая затылок, хотя названное Потаповым имя ему ничего не говорило.
– Ну, Тиша, давай рассказывай, что там у вас стряслось?
– После «Проминента» меня отправили в Заксенхаузен. Как выяснилось – по личному распоряжению фюрера.
– За что такая честь?
– Астролог Гитлера позаботился. Некто Сергей Вронский…
– Русский?! – удивленно выдохнул Музыченко.
– Да. Представитель знатного графского рода… Он давно меня искал, с тех пор как узнал о нашей дружбе с Эрихом Гануссеном…
– А это еще кто?
– Тоже известный прорицатель. Как сейчас утверждает нацистское руководство, – шарлатан, старавшийся втереться в доверие к высшим чинам Третьего рейха… Настоящее его имя – Гершман-Хайм Штейншнейдер.
Лучше бы он этого не говорил! Необычное имя спровоцировало у обеих генералов приступ смеха.
– Гершман-Хайм… Ха-ха-ха, – заливался Иван Николаевич. – Штейн… Шнейн… Как его там? Шнейдер… Ха-ха-ха!
– Шарлатан-астролог! Га-га-га, – вторил ему Потапов. – Самого фюрера развел?
– О покойниках – или хорошо, или никак, – попытался урезонить расшалившихся коллег Ковин, но те еще долго не могли уняться.
– А этот твой Вронский… Ха-ха-ха! Как его зовут? – наконец успокоившись, поинтересовался Музыченко.
– Сергей Алексеевич.
– Может, он тоже Сруль Лейбович, а?
– Позвольте, я закончу? – раздраженно пробасил ученый.
– Давай! – вытирая влажные глаза, согласился генерал-лейтенант.
– Вронский не раз наведывался ко мне за консультациями… И лагерное руководство решило предоставить нам нечто вроде отдельного кабинета, где мы подолгу могли беседовать с глазу на глаз… Яша жил в соседней комнате вместе с племянником Молотова, Василием Кокориным[71], а рядом с ними – сын премьер-министра Франции капитан Блюм и племянник Черчилля, Томас Кучинн!
– Ни фига себе компашка! – в очередной раз вслух выразил свое восхищение неистовый Иван Николаевич и опять по непонятной причине зашелся смехом. Правда, в этот раз ненадолго.
– Чтобы спровоцировать конфликт между СССР и Великобританией, – продолжал Ковин, – начальство заставило англичан мыть сортиры после русских. Логика была таковой: благородные британцы не выдержат унижений и затеют драку, во время которой убьют Кокорина и Джугашвили. Или наоборот… После чего Сталин и Черчилль разорвут все союзнические отношения!
– Да… Замысел, достойный Иуды! – философски заметил Потапов.
– Яша их планы раскусил и на провокации никогда не поддавался. Сломали его не немцы и не англичане, а родной отец. После очередного заявления вождя Джугашвили словно подменили. Он перестал бриться, мыться, принимать пищу… Часами просиживал на кровати, тупо глядя на громкоговоритель, висевший на стене. Мне кажется, уже тогда Яша принял окончательное решение свести счеты с жизнью…
– Вполне возможно! – тяжело вздохнул Музыченко, не раз примерявший на себя подобную ситуацию.
– Мы с Вронским сидели в кабинете, когда снаружи стали доноситься выстрелы. Граф выбежал на улицу. На «колючке» болтался чей-то обгорелый труп. Как позже выяснилось – старшего лейтенанта Джугашвили[72]… После этого ЧП в лагере начались репрессии. И не только против узников… С пристрастием допрашивали всех: часового по имени Конрад, начальника караула Юнглинга, коменданта лагеря, пленных англичан… Вот Вронский и решил спрятать меня, как говорится, от греха подальше… Позже, когда все утрясется, обещал найти местечко поуютнее. Ибо ваш сраный Хаммельбург у них не на самом лучшем счету. Чуть ли не ссылка, а может быть, и карцер. Как вы тут выживаете – ума не приложу?!
Приграничное сражение
Украина.
Июнь – начало июля 1941 года
9-й механизированный корпус Рокоссовского, прочно закрепившись на рубеже Олыка[73] – Клевань, отражал бесконечные атаки подошедших 28 июня из района Луцка свежих 14-й танковой и 25-й моторизованной дивизий противника, стремившихся быстрее взять под полный контроль стратегическую магистраль Луцк – Ровно.
А 19-й, понеся огромные потери в боях под Дубно, быстро отходил на восток, преследуемый превосходящими силами противника.