С каждым днем, приближающим окончание кровавой бойни, условия содержания в «Моосбурге» становились все хуже и хуже. Жизни его подневольных обитателей с недавних пор не стоили и ломанного гроша.
Поговаривали, что немцы, напуганные быстрым приближением противника, вскоре вообще планируют эвакуировать лагерь в неизвестном направлении, предварительно проведя жесткую его зачистку от больных, калек и раненых.
22 апреля 1945 года, то ли по случайному совпадению, то ли по чьему-то злому умыслу (как раз на 75-летний юбилей вождя пролетарской революции), в «Шталаг VII-a» ворвались вооруженные эсэсовцы и, построив узников на плацу, пошли осматривать бараки (ни о каких персональных апартаментах для высшего командного состава речь давно не шла).
Тяжело больной Владимир Николаевич, опершись на плечо своего командарма, последним покинул помещение. Какой-то ариец со свирепой рожей навел на них автомат, но его командир, немолодой уже штурмбаннфюрер, видимо, знавший о распоряжении Гитлера, отвел в сторону ствол «шмайссера» и принялся руками разъединять словно сросшуюся пару.
Однако Михаил Иванович и не думал отпускать своего боевого побратима. В конце концов немцам это надоело. Кто-то ударил Потапова прикладом по спине, и он рухнул на быстро пробуждающуюся после длительной зимней спячки землю…
Прозвучали выстрелы.
Сотенский в последний раз взмахнул руками и замер.
Навсегда. Очнувшийся командарм приподнял его недвижимое многострадальное тело и закрыл веки…
Освобождение
Германия, «Моосбург».
29 апреля 1945 года
Эвакуировать пленных эсэсовцы так и не успели.
Утром 29 апреля совсем рядом раздался треск автоматов. И не немецких, – их узники, все, как один бывшие кадровыми военными, давно научились распознавать по звуку.
В рядах фашистов возникла паника.
Кто-то убегал в глубь лагеря, иногда оборачиваясь и ведя беспорядочный огонь в сторону почему-то распахнувшихся ворот, кто-то падал на землю, а кто-то уже положил на грунт свое табельное оружие и смиренно поднял «лапки».
Потапов долго не мог понять, что происходит, и сообразил только тогда, когда над ним склонился американский офицер.
– Гитлер капут! – вместо приветствия выкрикнул янки, оскаливая ровные белые зубы в доброжелательной улыбке. – Фридом![166]
Кто-то плакал от счастья, кто-то растерянно носился взад-вперед по плацу, не зная – радоваться ему или огорчаться по причине освобождения лагеря не советскими, а американскими солдатами, кто-то, не задумываясь о последствиях, хлебал виски из фляг щедрых союзников.
Как вдруг…
– Кто будет генерал Потапов?! – на ломаном русском спросил в рупор переводчик – потомок первых переселенцев из России в Америку.
– Я…
– Вас хочет видеть командир!
…За широким столом в кабинете, ранее служившим начальнику лагеря, восседал рано начавший лысеть молодой человек в кителе с погонами майора экспедиционных войск. Небритый, неряшливый, может, такой вид объяснялся тем, что последние несколько суток офицер не спал и практически не выходил из боя.
Увидев Михаила Ивановича, он приподнялся и протянул руку, словно старому знакомому.
– Майор Коллинз! – отрекомендовался он на родном языке и уставился на своего переводчика, мол, понимает его русский или нет.
– Командарм Потапов, – развеял его сомнения только что освобожденный узник.
– Рад вас приветствовать, господин генерал! Персонально!
– Почему именно меня? В лагере есть люди выше по должности и по званию.
– А особые инструкции я почему-то получил только на вас двоих! – рассмеялся янки, а следом и его переводчик.
– Не понял…
– Скажу прямо: мы предлагаем вам сотрудничество. Перелет за океан, смена имени-фамилии и даже, если хотите, внешности. Разумеется, конфиденциальность гарантируется. Вы погибли при освобождении лагеря – и баста.
– Не выйдет. Слишком много свидетелей.
– А вы думаете, что кто-то из них вернется в Россию?
– Не думаю – знаю. Вернутся все!
– Вы даже не представляете, что вас там ждет. В лучшем случае – Сибирь, в худшем, – он приставил палец к виску и снова рассмеялся, точно юродивый, – в худшем – пиф-паф!
– Я видел смерть и давно перестал ее бояться.
– Но вы еще подумайте, ладно? Если созреете – обращайтесь напрямую ко мне.
– Не созрею – уеду на Родину, во что бы то ни стало.
– Ясно! – майор обошел вокруг стола и снова протянул ему ладонь. – Гуд бай, господин генерал, как у вас говорьят, – счастливого пути…
– Спасибо!
– А кто второй в моем коротком списке, вам не интересно?
– Ну почему же…
– Некто господин Ковин, знаете такого?
– Не имею чести.
– А наша разведка доложила, что вы практически неразлучны еще с «Проминента»…
– Брехня! – вспомнил полюбившееся украинское слово командарм.
– Что ж, ваше право… Господин капрал, проведите генерала и доставьте ко мне Ковина.
– Есть!
День Победы
Франция, Париж.
9 мая 1945 года
С того дня Тимофей Егорович пропал. Как будто в воду канул.
Среди бывших постояльцев лагеря кто-то пустил слух, что ученого настигла шальная пуля, когда его везли в открытом «виллисе» в Берлин на встречу с высшим командным составом войск союзников.
Но Потапов знал, что это не так.
– Меня насильно вывезут в Америку, слишком много знаю, – тоскливо вздыхая, сообщил Ковин, когда они прощались. – Вронский предупреждал! Да и я сам, честно говоря, наперед предвидел свою участь. «Резкий поворот судьбы, утомительное путешествие помимо вашей воли» – так гласит мой астрологический прогноз на этот месяц…
Больше его командарм никогда не видел. А много лет спустя в его руки случайно попало досье на ведущего американского астронома Тима Ковена, в котором оказалось несколько фотоснимков ученого. Все та же истинно русская физиономия: нос картошкой, бесшабашные раскосые глаза… Но Михаил Иванович, конечно же, не признался, что много месяцев подряд делил нары с этим человеком…
А тогда, в год Великой Победы, место земляка рядом с ним быстро заняли другие старые знакомые – советские полководцы, освобожденные союзниками из гитлеровских концлагерей.
Французы сшили для них темно-синие пальто и кители цвета хаки без знаков отличия и повезли на прием к Шарлю де Голлю – праздновать подоспевший День Победы. Генералы надели ордена – немцы не отбирали их из чувства уважения перед верными присяге воинами, и, запивая коньяк шампанским, весело переговаривались на смеси разных языков с британцами и канадцами, французами и американцами, обменивались с ними рукопожатиями и адресами, покуривая при этом диковинные сигареты с фильтром «Pall Mail» и «Winston». «Никотиновые монстры» бесплатно, бесперебойно и в достаточном объеме снабжали своей продукцией воевавших в Европе соотечественников.
Михаил Иванович немного выпил и… слегка окосел. Присел у наполовину раскрытого окна, затянулся ароматным дымом.
Скоро домой, где его никто не ждет, разве что сын – Юрий? Интересно, как он там?
Длинная дорога домой
Париж – Москва.
26 мая 1945 года
Первым рейсом на Родину должны были отправиться 33 человека: 29 генералов Красной Армии, три комбрига и один бригадный врач… Их список в алфавитном порядке давно составили «спецы» из НКВД. Генерал-лейтенанты: Михаил Федорович Лукин, Лавр Александрович Мазанов, Иван Николаевич Музыченко; генерал-майоры: Павел Ивлианович Абрамидзе, Павел Данилович Артеменко, Иван Михайлович Антюфеев, Михаил Александрович Белешев, Ибрагим Паскаевич Бикжанов, Михаил Дмитриевич Борисов, Сергей Владимирович Вишневский, Иван Михайлович Герасимов, Константин Леонидович Доброседов, Евгений Арсентьевич Егоров, Георгий Михайлович Зайцев, Ефим Сергеевич Зыбин, Николай Кузьмич Кириллов, Иван Алексеевич Корнилов, Иван Павлович Крупенников, Илья Михайлович Любовцев, Иван Иванович Мельников, Николай Филиппович Михайлов, Александр Александрович Носков, Петр Петрович Павлов, Павел Григорьевич Понеделин, Михаил Иванович Потапов, Иван Павлович Прохоров, Александр Георгиевич Самохин, Максим Наумович Сиваев, Михаил Георгиевич Снегов; комбриги: Николай Георгиевич Лазутин, Михаил Афанасьевич Романов, Афанасий Николаевич Рыжков; бригадный военврач (правильнее – бригврач) Иван Алексеевич Наумов.
Сталин прислал за ними самолет, набитый оперативниками Главного управления СМЕРШ, «прикидывающимися» сотрудниками секретариата уполномоченного СНК СССР по репатриациям. Но Потапов их сразу раскусил. По манерам, по специфическому волчьему взгляду – цепкому, пронизывающему, жгучему.
На московском аэродроме генералов пересадили в другой самолет и отправили в Сибирь, как и пугали союзники, – в фильтрационный лагерь. Но вскоре, по распоряжению вождя, вернули всех обратно в столицу.
Поселили в Обухове, откуда и возили поочередно на Лубянку. На допрос. Как вы, товарищи красные генералы, попали в плен врагу? Неужели не ясно, что на поле боя у советских полководцев альтернативы нет: или победа, или смерть!
Генеральские судьбы
Через некоторое время в Обухов доставили еще четырех бывших узников фашистских лагерей, генерал-майоров Александра Семеновича Зотова, Петра Фроловича Привалова, Ивана Михайловича Скугарева, Якова Ивановича Тонконогова. Все они проходили самую тщательную проверку.
Впрочем, бдительные СМЕРШевцы шерстили тогда не только живых, но и покойников – тех, кто из плена не вернулся. Время такое! Надо было разобраться, кому посмертно ставить памятник, а кого – предавать вечному забвению.
Умерло в плену тоже немало люду: командир 113-й стрелковой дивизии Христофор Николаевич Алавердов, без каких-либо объяснений расстрелянный фашистами в конце 1942 года; командир 212-й стрелковой дивизии Сергей Васильевич Баранов, умерший от тифа в феврале 1942-го; командир 280-й стрелковой дивизии Сергей Евлампиевич Данилов, скончав