его работу, порученную ему родной Коммунистической партией и всем народом, люто ненавидящим предателей. Здесь надо давать честные, правдивые показания, а не размахивать руками.
В справедливости советского следствия и правосудия он не сомневался ни на миг.
На Лубянке
Москва.
Лето 1945 года
– Посмотрите внимательно на эти лица. Может, узнаете кого-то из них, – предложил следователь, постреливая маленькими карими глазками.
– Всех знаю, – бросив беглый взгляд на фотоснимки, мгновенно обнадежил его Потапов.
– Давайте поименно. С краткой характеристикой каждой личности.
– Хорошо… Это Иван Николаевич Музыченко, генерал-лейтенант, командующий шестой армией ЮгоЗападного фронта.
– Бывший! – уточнил полковник.
– Бывший командующий, бывшего фронта, в бывшей войне! – гневно согласился генерал.
– Не надо горячиться, Михаил Иванович. Охарактеризуйте его… пожалуйста.
– Грамотный, принципиальный командир, честный, порядочный человек…
– Вы вместе сидели в «Хаммельбурге», не так ли?
– Сидели – не то слово. Содержались – так будет лучше.
– И как он себя там вел?
– Нормально.
– Не сомневался в нашей победе?
– Нет!
– С администрацией сотрудничал?
– Нет!
– А это кто? – следователь выбрал из пачки фотографий еще одну и чуть ли не насильно вложил ее в руки подследственного.
– Егоров Евгений Арсентьевич, бывший командующий четвертым стрелковым корпусом РККА.
– Есть данные, что он приезжал к вам еще в Винницу.
– Было дело.
– С какой целью?
– Дабы завербовать меня в организацию, в которой он уже состоял.
– Какую?
– РТНП.
– Расшифруйте, пожалуйста…
– Российская трудовая народная партия.
– А вы знаете, что эта, с позволенья сказать – организация – была создана по инициативе немецкой разведки?
– Поэтому я и отклонил их предложение.
– Но, насколько мне известно, создали РТНП именно в Хаммельбургском лагере, там, где вы находились наиболее долго… Вы готовы подтвердить этот факт?
– Подтверждаю.
– А кто стоял у истоков этой антисоветской организации, помните?
– Конечно.
– Назовите их!
– А то вы не знаете?
– Знаю. Но хочу услышать фамилии всех предателей Родины из ваших уст. Поименно!
– Хорошо. С русской стороны – ваш коллега, военный юрист третьего ранга Семен Александрович Мальцев, бывший военный прокурор сотой стрелковой дивизии, – не без злорадства отрапортовал Потапов. – С немецкой – зондерфюрер Кох и капитан фон Зиверс из контрразведки…
– Фон Зиверс… Знакомая фамилия… Это не тот полковник, которого казнили в Нюрнберге?
– Не знаю.
– А как его звать, не вспомните?
– Кажется, Вольф.
– Может, Вольфрам?
– Это одно и то же.
– Ладно. Продолжайте. О чем мы говорили?
– О руководстве РТНП.
– Ах, да… Точно…
– Отдел пропаганды партии возглавлял артист МХА-Та Сергей Николаевич Сверчков, военный отдел – бывший советский генерал-майор береговой службы, начальник Военно-Морского училища ПВО Иван Алексеевич Благовещенский.
– Все ясно. Спасибо.
– В 1942 году в интересующей вас организации неожиданно сменилось руководство…
– Мы об этом уже знаем. Так что на сегодня можете быть свободны. Хотя нет. Постойте. Музыченко утверждает, что после беседы с вами Егоров изменил свою позицию и отозвал заявление о членстве в РТНП. Это правда?
– А что, Ивану Николаевичу вы уже не доверяете?
– Доверяем, но проверяем.
– Правда.
– А показания других свидетелей по данному делу вам интересны?
– По какому делу?
– По вашему. Об измене Родине.
– Нет. Не интересны. Я Родине не изменял. Поэтому грязь ко мне не прилипнет!
Допрос… И снова допрос
Москва, Лубянка.
Лето 1945 года
Следователь был, как всегда, предельно вежлив и прост в общении. Никогда не повышал голос, не брал на «понт», порой создавалось впечатление, что он – «душка парень», искренне желающий помочь «заблудшим душам».
Но оно было обманчивым.
«Этот не посочувствует, не сжалится; проколешься, ляпнешь не то, что надо, – и пойдешь под расстрельную статью», – такой вывод Потапов сделал уже после первых минут общения с ним.
От подобных мыслей коробило и бросало в холодный пот. Остаться живым после трех с половиной лет пекла, а теперь сгинуть ни за что на родимой Русской земле? Разве это нормально?!
– Скажу честно, Михаил Иванович, плохи ваши дела… Нам не удалось получить чьих-либо признательных показаний о вашем прямом пособничестве нацистам, но и того, что мы нарыли, вполне достаточно для ареста, а в последствии – для длительного срока заключения, а то и «вышки»[173].
– И что такого я натворил?
– Во-первых, установили доверительные отношения с противником, подтверждающиеся совместным распитием спиртных напитков. Я имею в виду генерала Гудериана. Кстати, вы знаете, что он арестован нашими американскими союзниками?
– Нет.
– Мы передали им список интересующих нас вопросов, касающихся вашего пленения и сегодня утром получили долгожданный ответ. Вот – читайте. Если вы не против, можно вслух.
– «Я, генерал-полковник Гудериан Гайнц Вильгельм, в ответ на ваш запрос подтверждаю, что 20 сентября 1941 года мною был взят в плен и допрошен командующий 5-й армией РККА генерал-майор Потапов.
Мои солдаты обнаружили его в овраге под грудой мертвых тел и поначалу подумали, что Потапов тоже мертв. Но оказалось, что он только ранен и контужен.
Мы привели его в чувство и отправили в лагерь военнопленных высокого ранга»… Ну, и что?
– Погодите, это еще не все! Вот справка о вашем содержании в том, с позволенья сказать, лагере, больше напоминающем средненький советский санаторий. Отдельная комната, усиленное питание, опять же – адъютант, некто Тимофей Ковин. Кстати, вы не знаете, куда он подевался?
– Не имею понятия. В лагере ходили слухи о том, что его догнала случайная пуля… Чуть ли не в последний день войны.
– Так-так… Так-так, – следователь опять принялся стучать карандашом по поверхности стола – такая привычка уже давно раздражала невозмутимого командарма, но вслух своего неудовольствия он, конечно же, никогда не высказывал. – А как этот псевдоученый оказался возле вас, а?
– Мы знакомы с детства. Он родом из соседнего села Рыляки.
– Но в официальной автобиографии товарища Ковина указано совсем другое место рождения. Сибирь. Красноярский край.
– Его родителей выслали туда… При моем, кстати говоря, содействии.
– За что?
– За антисоветскую деятельность.
– У меня есть список всех высланных из Калужской области. Фамилии «Ковин» среди них нет. Есть Ковинов Егор Терентьевич и Ковинова Авдотья Павловна.
– Это его родители.
– Значит, человек, которого вы взяли, так сказать, в свои ближайшие помощники, обманул Советское государство, подделал документы и сменил фамилию?
– Выходит, так.
– А вы еще говорите, что не изменяли Родине… За такие связи расстрела будет мало!
– Да пошел ты… Больше я ничего не скажу!
– Ты у нас не только говорить, а и петь скоро начнешь! – злорадно ухмыльнулся следователь.
Брат
Москва, Лубянка.
Лето 1945 года
Генерал позавтракал и начал собираться на очередной допрос. «Уже хожу на Лубянку, как на работу… Дожился…» – подумал он с грустной улыбкой. О том, что он не поддался на уговоры заокеанских союзников и вернулся на родную землю, Михаил Иванович не жалел еще ни разу.
Лучше смерть на Родине, чем рай на чужбине.
Несмотря на то что тот день был выделен в календаре красным цветом (как-никак воскресенье!), допрос проходил в обычном режиме.
Вопрос – ответ.
Ответ – вопрос.
Как вдруг… Дверь без стука распахнулась, и на пороге кабинета вырос мужчина лет сорока – сорока пяти в элегантном костюме и летней шляпе, лицом в точь-в-точь, как у его «мучителя» – иначе своего следователя Потапов в мыслях не называл. В руках визитера была тяжелая авоська. У ног стоял огромный, с «раздутыми» боками, кожаный чемодан.
– Вася! – заорал полковник, вскакивая со своего насиженного места. – Вы слышите? Братан мой Васька вернулся! Из самого логова… Ну, как ты родной? – добавил он нежно уже по адресу визитера.
– Зэр гут!
– Давай хоть обнимемся!
– Давай. И принимай подарочек, брат, – гость еле затащил в центр кабинета чемодан и, оставив его прямо на полу, подморгнул следователю, мол, можешь открыть – полюбопытствовать!
– Что это? – круглые глаза полковника чуть не вылезли из орбит.
– Регистратор звука на магнитную ленту германской фирмы «AEG». Именно такие устройства использовали в своей работе все спецслужбы Третьего рейха. А чем мы – русские – хуже?! Так что бери, братец, не стесняйся – эта штука тебе еще ох как пригодится! Недаром же я ее из покоев Адольфа пер!
– Что, правда, от самого Гитлера?
– А ты как думал?!
– Ну, спасибо… Уважил – так уважил!
– И вот еще – держи, – Василий протянул ему авоську, доверху забитую каким-то хламом. – Без этой хрени прибор фурычить не будет!
– Магнитная лента? – догадался полковник.
– Да. Всемирно известной компании «BASF». И записанная, и чистая – тебе всякая нужна.
– Записанная-то зачем?
– Шпрехен зи дойч?
– Я-я…
– Тогда разуй глаза и прочитай надписи на бирках. Здесь чуть ли не все твои клиенты: Власов, Богданов, Бессонов… У Гитлера на каждого компромат имелся!
– А кто там еще есть?
– Какие-то неизвестные мне гады: Музыченко, Лукин, Потапов…
– Потапов? А ну-ка, давай сюда ленту…
Чудесное спасение
Москва, Лубянка.
Начало осени 1945 года
Василий включил магнитофон[174]