Металл, из которого сделаны стены туннелей хичи, очень плохо проводит тепло, но ведь прошли сотни тысяч лет. Мой старый печальный больной мозг некоторое время поворачивал эту мысль и наконец пришел к заключению: до самого недавнего времени, может, до последней тысячи лет., в туннеле искусственно поддерживалась относительно низкая температура. Следовательно, пришел я к мудрому заключению, должны для этого существовать какие-то автоматические механизмы. Ну и ну, сказал я себе. Их стоило бы отыскать. Пусть они сломаны. Именно из таких находок создаются состояния…
И тут я вспомнил, зачем мы вообще оказались здесь. Я посмотрел вверх и вниз по коридору в поисках добра хичи, которое сделает нас богатыми.
Когда я был школьником в Амарилло, моей любимой учительницей была калека по имени мисс Стивенсон. Она рассказывала нам истории из Балфинча и Гомера.
Однажды она испортила мне целый уик-энд рассказом об одном греческом парне, который больше всего хотел стать богом. Я понял, что в те дни это довольно обычная цель для умного молодого грека, хотя и не был уверен, часто ли ее удавалось достичь. Этот парень сразу сделал несколько больших шагов по лестнице — он уже был королем маленького государства в Лидии, — но ему нужно было больше. Ему нужна была божественность. Боги даже разрешили ему прийти на Олимп, и похоже было, что у него получится… пока он все не испортил.
Не помню подробности, что именно он сделал, какое-то отношение к этому имела собака, и еще он проделал грязную шутку, заставив одного из богов съесть собственного сына. (Мне кажется, у этих греков были очень примитивные представления о юморе.) Как бы то ни было, его за это наказали. Получил он в награду одиночное заключение — вечное — и отбывал его, стоя по горло в прохладном озере, но не мог пить. Как только он открывал рог, вода уходила. Этого парня звали Тантал… и в туннеле хичи мне показалось, что у меня с ним много общего.
Да, мы нашли сокровище, которое искали. Но не могли дотянуться до него.
Вероятно, мы прокопали ход не к центральному туннелю. Похоже на боковое ответвление, отходящее под прямым углом. И оно с обоих концов было перекрыто.
— Как вы думаете, что это? — тоскливо спросила Дорри, пытаясь что-нибудь разглядеть в щели десятитонной плиты металла хичи, лежавшей перед ней. — Может, это оружие, о котором вы говорили?
Я помигал слезящимися глазами. За плитой машины самых разных видов, неправильные груды предметов, возможно, контейнеры для других предметов, какие-то другие штуки, как будто прогнившие и выплеснувшие содержимое, тоже прогнившее, на пол. Но у нас не было сил добраться до этого.
Я стоял, прижавшись шлемом к одной из плит, и чувствовал себя, как Алиса, которая всматривается в крошечный сад, а бутылочки «Выпей меня» у нее нет.
— Я знаю только, — сказал я, — что такого еще никто не находил.
И опустился на пол, утомленный, больной, но все равно довольный миром.
Дорри села рядом со мной, перед этими закрытыми вратами рая, и мы немного отдохнули.
— Бабушка была бы довольна, — сказала Дорри.
— Еще бы, — согласился я, чувствуя себя словно навеселе. — Бабушка?
— Ну да, моя бабушка, — объяснила она, и затем я, может быть, снова потерял сознание. А когда пришел в себя, она рассказывала, как ее бабушка много-много лет назад отказалась выйти замуж за Коченора. Казалось, это для Дороты Кифер очень важно, поэтому я постарался вежливо обратить внимание на ее слова, но все равно как-то они не имели смысла.
— Минутку, — сказал я. — Она не хотела за него выйти, потому что он был беден?
— Нет-нет! Не потому что беден, хотя он тогда не был богат. Потому что он работал на нефтяных полях, а она хотела чего-нибудь более надежного. Очень похоже на бабушку. А когда год назад Бойс появился снова…
— Он дал вам работу в качестве своей подружки, — сказал я, кивая, чтобы показать, что понимаю.
— Нет, черт возьми, — ответила она, разозлившись. — В своем офисе. Остальное… пришло позже. Мы влюбились друг в друга.
— О, конечно, — заметил я. Мне не нужны споры.
Она напряженно сказала:
— Он на самом деле хороший, Оди. Конечно, не в бизнесе. И он для меня все сделал бы.
— Он мог бы на вас жениться, — сказал я, чтобы продолжить разговор.
— Нет, Оди, — серьезно ответила она, — не мог. Он хотел жениться. Это я сказала «нет».
Она отвергла все его деньги? Я понимал. Не стал спрашивать, но она сама уяснила.
— Если я выйду замуж, — сказала она, — мне нужны будут дети, а Бойс о них и слышать не хотел. Он сказал, что, если бы мы встретились, когда он был помоложе, может, семидесяти пяти или восьмидесяти, у него был бы шанс, но сейчас он слишком стар, чтобы заводить семейство.
— Тогда вам следует поискать замену.
Она смотрела на меня в голубом сиянии.
— Я ему нужна, — просто сказала она. — Теперь больше, чем когда-либо.
Я немного подумал над этим. Потом мне пришло в голову проверить время.
Прошло сорок шесть часов с его отлета. Он сейчас может вернуться.
И если вернется, когда мы тут болтаем, постепенно сообразил я своими затуманенными мозгами, девяносто тысяч миллибар ядовитого газа обрушатся на нас. К тому же будет поврежден наш девственный туннель. Едкий газ быстро уничтожит все за этим барьером.
— Надо возвращаться, — сказал я Дорри, показывая время. Она улыбнулась.
— Временно, — ответила она, и мы встали, последний раз взглянули на сокровища Тантала за плитами и начали подниматься по шахте в иглу.
После веселого блеска туннеля хичи в иглу было еще более тесно и неуютно.
Что еще хуже, мой затуманенный мозг продолжал напоминать, что мы не должны оставаться в иглу. Коченор может не забыть закрыть шлюз с обоих концов, когда пройдет, — теперь уже в любую минуту, — но может и забыть. А мне нельзя мог рисковать и допустить, чтобы молот горячего воздуха опустился на нашу красавицу.
Я попытался придумать способ запечатать шахту, может, снова сбросить в нее всю породу, но хоть мозг мой работал не очень хорошо, я понял, что это глупо.
Итак, единственный способ решения проблемы — нужно выйти наружу, на ветреную венерианскую погоду. Единственное утешение — ждать придется недолго. К тому же к долгому ожиданию мы не подготовлены. Приборы, отмечающие запасы необходимого для жизни, уже горели тревожным красным светом. Коченору следовало уже появиться.
Но его не было.
Мы с Дорри выбрались из иглу, закрыли вход и принялись ждать.
Я почувствовал скрежет о шлем и обнаружил, что Дорри подключилась ко мне.
— Оди, я очень устала, — сказала она. Не жаловалась, просто сообщала факт, который, как она думает, мне нужно знать.
— Можете поспать, — ответил я. — Я подежурю. Коченор появится очень скоро, и я вас тогда разбужу.
Вероятно, она последовала моему совету, потому что легла, подождав, пока я снимал линию связи. Потом вытянулась и оставила меня спокойно размышлять.
Но я не был ей благодарен за эту возможность. Появившиеся у меня мысли не радовали.
Коченор по-прежнему не появлялся.
Я пытался вдуматься в смысл этого. Конечно, может быть масса причин для задержки. Он мог заблудиться. Его могли задержать военные. Он мог разбиться в самолете.
Но была и гораздо более отвратительная возможность, и мне она казалась все более вероятной.
Циферблат подсказал, что опоздание составляет уже пять часов, а приборы — что запасов воздуха и воды почти нет. Если бы мы несколько часов не дышали воздухом туннеля, сберегая тем самым запас в своих баках, мы были бы уже мертвы.
Коченор не может знать, что мы нашли пригодный для дыхания воздух в туннеле хичи. Он должен считать нас мертвыми.
Этот человек не солгал мне о себе. Он сказал, что не умеет проигрывать.
И потому решил и на этот раз не проиграть.
Несмотря на затуманенный мозг, я понимал, как это получилось. Когда положение стало критическим, в нем победил ублюдок. И разработал ход, который приводит к концу игры и дает ему выигрыш.
Я видел его так же ясно, словно находился с ним в самолете. Смотрит на часы, как подходит к концу наша жизнь. Готовит себе элегантный легкий ленч. Может быть, слушает до конца балет Чайковского, ожидая, пока мы умрем.
Меня эта мысль на самом деле не пугала. Я настолько близок к смерти, что технические различия меня не трогают… и настолько устал, что готов принять любой конец.
Но ведь я здесь не один.
Есть еще девушка. И единственная разумная мысль, которая задержалась в моем полуотравленном мозгу, была о том, что нечестно со стороны Коченора убивать нас обоих. Меня — да, согласен. Я видел, что с его точки зрения мною вполне можно пожертвовать. Но не ею!
Я понял, что должен что-то сделать. Поразмыслив, я начал толкать ее скафандр, пока она не пошевельнулась. С большими усилиями я дал ей понять, что она должна вернуться в туннель. Там она по крайней мере сможет дышать.
Потом я принялся готовиться к приему Коченора.
Есть два обстоятельства, которых он не знает. Он не знает, что мы нашли пригодный для дыхания воздух, и он не знает, что я могу раздобыть дополнительную энергию из батарей бурильной установки.
Несмотря на ярость, я способен был мыслить последовательно. Я могу застать его врасплох — если он не задержится слишком надолго. Еще несколько часов я проживу…
И когда он вернется, ожидая увидеть нас мертвыми, вернется за наградой, которую мы для него добыли, он найдет меня ждущим.
Так он и поступил.
Для него, должно быть, было ужасным шоком, когда он через шлюз вошел в иглу, держа в руке гаечный ключ, склонился ко мне и обнаружил, что я жив и могу двигаться. Ведь он ожидал найти только поджаренное мясо.
Если у меня и были какие-нибудь сомнения, они тут же рассеялись: он сразу попытался ударить меня по шлему. Возраст, сломанная нога и удивление нисколько не замедлили его реакцию. Но ему пришлось поменять позу в тесном пространстве, чтобы получше замахнуться, а я, будучи не только живым, но и готовым к бою, успел откатиться. А в руках у меня уже наготове сверло.