Его напарник уже вскидывал карабин, и капитан довернул «калашников» в его сторону, однако сбоку уже коротко тявкнул автомат Гаричева.
Тела еще трепыхали в краткой агонии, когда Воронов избавился от мешающих в дальнейшем лыж и первым ринулся внутрь. Небольшой тамбур, вторая дверь, рывок, и сразу за ней – еще один из гостей с изготовленным к стрельбе ружьем. На этот раз капитан обошелся без убийства. Просто и незамысловато двинул противника прикладом в лицо, сразу отправляя врага в глубокий нокаут. Потом надо обязательно допросить, узнать, кто они действительно такие и что случилось на ферме и, кажется, в штабе.
Теперь все казалось уже однозначным. Согласованность появления банды и трагедии в поселении явно указывали на тщательно спланированную операцию. Весь вопрос: что именно было применено против жителей? На любой яд должно быть противоядие, только имелись у Воронова некоторые сомнения насчет яда. Было бы хоть немного времени разобраться, подумать или хотя бы свободные люди. Увы!
Внутри помещение представляло собой вытянутую и затем раздваивающуюся буквой Т трубу. Коридор с рядами маленьких комнат, затем – своеобразный небольшой зал и еще два расходящихся в сторону коридора. Тускловато, больше подчеркивая темноту, чем разгоняя ее, светили редкие лампы. Сразу бросились в глаза приоткрытые двери и что-то темное, неразборчивое с дневного света, занимающее земляной пол зала. Хотя тут даже не надо присматриваться, что именно.
Опоздали…
– Степанов, связать этого… Если получится, допросить. Ищем четвертого. Он где-то здесь…
Распоряжался, а сам пытался принюхаться. Вдруг задействован какой-нибудь газ? По логике, вряд ли. Встреченный перед тамбуром гость противогаза не имел, а избирательного газа не придумали даже в прежние времена, когда за каждым изобретением стояли могучие институты.
Тогда что же? Ладно, разбираться все равно не время. Даже пленника самому не допросить. Но сколько же преступникам потребовалось минут для «усыпления», или как еще назвать процедуру? Пять? Десять? Маловато.
Воронов застыл перед залом. Люди лежали на полу, совсем как те, на ферме. К счастью, тут народа было немного. Большинство находилось на работе, по домам сидели лишь сменщики, в тех случаях, когда работа шла посменно, больные, матери с детьми, да те немногочисленные счастливцы, кому сегодня выпал выходной. А выпадал он в среднем раз в месяц. Сколько здесь? Десятка три, если считать с детьми?
И куда завернул четвертый? Высунешься – нарвешься на очередь или отдельную пулю. Бросить бы для верности по гранате в оба конца коридора, так нельзя. Посечет осколками своих. В левом коридоре – запасной выход в туннель, так что вполне может быть, беглец уже вообще покинул жилище и сейчас пытается выбраться на свободу. Неплохой маневр – оставить в прикрытие товарищей, а самому продолжать черное дело. Но тогда четвертый – кто-то из руководителей. И опять-таки, что же он делает? Как достигает результата? Если бы перестрелял, и то было бы понятнее. И – невозможнее. Выстрелы по-любому слышны, да и кто-то будет сопротивляться. Сибиряки всегда были покрепче прочих жителей необъятной России, и не смогли их сломить ни Советская власть, ни ее падение и последующий геноцид простого народа. Надо понять хотя бы для того, чтобы бороться.
Может, какой гипноз? Мутации развиваются, что позавчера казалось невероятным, сегодня становится в порядке вещей.
Высунуться было нелегко. Страх вновь вернулся, грозя перерасти в открытый ужас. Поневоле казалось: кто-то в данный момент старательно целится и лишь ждет появления преследователя исключительно в качестве мишени. И все-таки… Первый раз, что ли?
Когда ни помирать, все день терять. Воронов рывком вылетел из-за угла, поводя стволом автомата в поисках цели. Он был беззащитен со спины, остро чувствовал это и тем не менее потратил несколько драгоценных мгновений.
Никого. Резкий поворот, вглядывание в полумрак. И здесь порядок. Если можно назвать порядком всего лишь отсутствие врага. Тогда остается одно – второй выход. Наполовину прорытый в земле, наполовину – в снегу крытый туннель, наследие времени, когда частенько выпадали радиоактивные осадки. Но вот что вряд ли знал противник – ночью в одном месте произошла подвижка снега, а так как к расчистке еще не приступали, то коридор в данный момент был тупиковым.
Уже перед самым тамбуром Воронов услышал приглушенный рокот пулемета.
Не успели…
Первый год после Катастрофы. Осень
– Ты сам понимаешь, что предложил? У нас что, людей девать некуда?
Букретов взирал на капитана, силясь передать последнему: не идиот же ты!
Оставалось молчать. Воронов сам понимал абсурдность вырвавшихся в заключение доклада слов. Просто он вырвался из города, а Едранцев и Бурчик остались там. Можно сколько угодно оправдываться невозможностью ни спасти, ни отомстить, однако все равно было невыносимо стыдно. Ведь получается, будто он, офицер, просто удрал, бросив товарищей на произвол судьбы. И не только товарищей – командира. А как же суворовское: «Сам погибай, а товарища выручай?» Даже толком не попытался выручить. Посчитал, прикинул силы и отдал приказ на отход. Ладно, не на отход, на прорыв, но кому от этого легче?
А ведь было и другое. В армии он тоже фактически спасся, зато семья… Не слишком ли много людей вокруг погибают или пропадают без следа, а он каждый раз ускользает от Костлявой, словно специально выставляя заслоном других людей, когда – начальников и подчиненных, когда вообще родных? Вроде совсем не думал о себе, а вот итогом получилось, будто лишь прикидывал, как сохранить шкуру. Разум говорил, что возвращаться в Хабаровск бессмысленно, но совесть звала туда.
– Главное: зачем? Нам что, нужен радиоактивный город? Даже если бы мы сумели сотворить чудо и зачистить его от всех банд. А дальше что? Уходить оттуда всем надо. Продукты скоро закончатся, новых взять им будет негде. Вымрут не от болезней, так от голода.
– Не можем же мы смотреть, – тихо начал Воронов.
– Можем! – жестко отрезал Букретов. – Воевать с бандами – точно не можем. Даже если наберем добровольцев из местных. Думаешь, на войне игра идет в одни ворота? Ошибаешься! А у нас каждый человек на счету. Да и вообще, офицеру ли объяснять, что полсотни человек, и это в лучшем случае, надежно захватить город не в состоянии? Как и навести в нем порядок. Да и зачем он нужен? Нам необходимо убрать урожай, иначе сдохнем голодной смертью. Сейчас все просто: натуральное хозяйство, примитивная жизнь… Промышленность пустить все равно невозможно. Жить там? А радиация? И вообще, смысл? Чем кормить уцелевших и во имя чего? Город даже как центр власти непригоден. Нет, никаких больше рейдов, тем более захватов. Наша задача – отстоять хотя бы этот клочок территории. Потом будем думать дальше. Может, прибьется кто, сил прибавится.
– Там тем временем куча народа умрет, – мрачно сообщил общеизвестное Воронов.
– Умные покинут город.
– Если смогут.
– Если смогут, – эхом повторил за ним подполковник. – Но слабые телом и духом умрут и так. Может, и к лучшему.
Несмотря на последнюю фразу, в голосе Букретова промелькнула боль. Воронов понимал начальника, более того, одобрял его и тоже испытывал борьбу разума с чувством. Невольно подумалось: вдруг все возражения и берутся потому, что решение принимать не самому? Имеется старший по званию, помимо него – Председатель, отвечающий за мирную жизнь, и в этой иерархии мнение капитана отнюдь не решающее. Если бы главным был он, нашел бы доводы за возвращение в город?
Вряд ли…
– И курить придется бросить, – без всякой связи с предыдущим произнес Букретов, разглядывая извлеченную пачку. – Даже самосад вырастить не успеем.
– Здоровее будем, – чуть зло отозвался Воронов. Перспектива подобного бросания казалась едва не тяжелее, чем последние стычки.
– Ты это… Не переживай так. Старшим был Едранцев, он напортачил, а ты и так сделал все, что мог. Не было у тебя иного выхода, кроме прорыва из города. Задержался бы – и все. А у нас техника на счету, люди… Лучше спасти хоть что-то, чем погубить вообще все.
– Все равно надо было хотя бы попытаться…
– Попытался уже. Каким чудом только выскочил?
– Бойцы помогли.
– Вот и цени их, а не веди туда, где они остаться могут. Или тебе здесь перестрелок мало?
– Достаточно. Боюсь, станет еще больше. Запасы если не кончились, так скоро окончательно кончатся, вот и ринутся даже самые смирные по деревням.
– Верно мыслишь. И потому пока никакого Хабаровска. Грош нам цена, если здешние деревни не отстоим. Раз уж прочее не сумели. Считай, это и будет наше искупление чужих грехов, наш персональный крест и что там еще?
– Смысла мало. Отстоим – не на века же? Объединять все надо.
– Знаешь, как?
– Нет.
– Я тоже. Ладно. Эту задачу будем решать по мере возможности и, так сказать, в процессе. Пока наша земля здесь.
Собственно, оказались они возле деревни с названием Елабуга случайно, но вот ввязались в бой с какой-то бандой уже вполне осознанно и остались здесь – тоже.
– Горючка кончится, и все, – Воронов повертел в пальцах сигарету. – Да и вообще, надо тогда технические вопросы решать. С электричеством что-то делать. Свою станцию – обязательно. Ветровую, или, там, по принципу термопар. Есть такой, сколько помню.
Он вдруг словно забыл про недавний поход в Хабаровск. Раз главным стало помочь людям выжить, то надо искать пути к этому. Стрельба, борьба с бандами, может, врагами, лишь условие существования. Но в первую очередь надо заложить основы дальнейшего. Что в таких случаях говорит элементарная логика и базовые знания предметов?
– Что еще за термопары?
– Разница температур на концах порождает ток. Вроде бы так. В общем, нормальные инженеры и техники нужны. Наверняка найдутся не здесь, так в соседних деревнях. После развала прежнего государства многие специалисты остались не у дел. Пусть составят список необходимых материалов и инструментов, подумаем, где и что можно будет достать. Просто до весны без энергии можем не выдержать. Лучше поторопиться. И потом, помните, иногда заходили разговоры о ядерной зиме? Вдруг окажется правдой? Солнце ни разу так и не выглянуло. Надо исходить из худшего.