Снег валил сплошной пеленой. Метель в лесу, разумеется, не то, что в поле. Деревья хоть отчасти мешают ветру дуть в полную силу, встают стеной на пути снежной лавины, кружат и вертят ее в промежутках между всякими ельниками и просто отдельными стволами, и все-таки хорошего в том мало.
Никакого пути впереди не было видно. Как не было видно ничего по бокам и позади. Лишь снежная круговерть, в которой всплывали те же деревья, и больше ничего. Компасы как приказали долго жить в день Катастрофы, так ничего и не показывали. Вернее, указывали куда-то, но север у каждого был свой. Не было и иных ориентиров. Мох давно не рос, ветки лишь торчали в стороны, солнце никогда не проглядывало, и попробуй разберись в сторонах света!
Оставалось полагаться на чутье. Если оно в состоянии хоть что-то подсказать в нынешнем аду. Воронов проклял бы собственное желание достичь Хабаровска, только даже на проклятие не имелось сил. Дыхание давно сбилось, снег мешал смотреть, стук сердца – слышать, и по большому счету капитан был почти беззащитен перед нападением. Если бы оно состоялось, а точнее – если бы кто-то сумел напасть на его след. Но какие нападения в такую погоду? Тут никакой нюх не поможет. Наверняка даже волки все попрятались в укромных местах да ждут изменения погоды.
Иногда Воронов представлял себя в виде снежного человека. Вернее, передвигающегося снежного кома. Отряхиваешься, и почти сразу засыпает опять. Но большей частью офицер уже вообще не думал. Не было на это сил. Приходилось заставлять себя двигаться, а вот в ту ли сторону, или уже все происходит по кругу… Даже с учетом черепашьей скорости по прямой он должен был давным-давно достичь Хабаровска, если не пройти его насквозь. А вокруг только тайга да мечущийся снег.
Хотелось упасть, забиться под какую-нибудь елку, чтобы хоть не заваливало сверху, передохнуть… Тем более Воронов взмок от пота, холода не чувствовал, зато ноги уже отказывались двигаться, и даже лыжи казались неподъемным грузом. Но как бы тогда навечно не остаться под той елкой! Пока шевелишься, еще живой, а там замерзнешь потихоньку. Не худший вариант смерти, если собрался на встречу с костлявой. А если впереди ждет совсем иная встреча?
Но времени до темноты осталось не очень много. Сейчас тоже трудно было назвать день светлым, раз не видно почти ничего. Но где-нибудь через час, наверное, меньше, навалится ночной мрак. Хватит ли сил идти всю ночь? И куда он идет вообще? Может, зря был затеян этот нелепый поход?
Воронов устало шагнул к ближайшему дереву и припал к нему. Сядешь – можно не встать, но хоть просто постоять, опираясь на ствол…
Тело захотело большего. Медленно сползти в снег, принять если не лежачую, то хоть сидячую позу. Но ничего подобного лучше не делать. Известно, насколько потом трудно заставить себя встать. Пять минут по часам, хорошим, механическим, и надо двигаться дальше.
Невольно представилось, как он все идет и идет, не то до китайской границы, не то вообще описывая замкнутый круг. Осталось добавить формулировку: «Пропал без вести». Заодно вспомнить кучу народа, которому он необходим. Не по какой-то особой любви, однако была же от Воронова определенная польза как от офицера! На кого станет опираться командир? Пусть говорят, мол, незаменимых нет, вряд ли утверждение относится к нынешнему малолюдью. Каждый человек на счету, и любая смерть при ее неизбежности превратилась в трагедию для остающихся.
Он обязан вернуться. Слово было дано.
Воронов заставил себя оттолкнуться от обледеневшего ствола. Рука невольно сбила часть снега, и под ним обнаружилось черное пятно. Немного поработать над ним, проверить… Нет, точно. Здесь когда-то бушевал пожар, и лишь по какой-то случайности дерево не сгорело полностью. А поодиночке лесные великаны не горели. Выходит, это уже зона бушевавших после Катастрофы пожаров. И пусть рукотворные бедствия свирепствовали во многих местах, зачастую весьма отдаленных от эпицентров ядерных взрывов, захотелось верить: до города осталось не слишком далеко. Пять километров, десять. Пятнадцать… Все проходимо, если не стоишь на месте…
Три месяца после Катастрофы. Хабаровск
– Они отказываются платить. Говорят, самим жрать нечего, – Серега говорил понуро. Знал: подобный ответ запросто может рассердить главаря, вызвать такую реакцию, что вестнику не поздоровится. Если же учесть, что в роли вестника выступал Сергей…
– Ты это, что, нормально объяснять не умеешь? – вкрадчиво поинтересовался Музон.
Тело его было в наколках, четыре ходки, не шутка, а уж общий срок был побольше, чем Серега жил на белом свете. Главарь был крепок, широкоплеч, этакий бугай, которого даже колом не особенно собьешь, морда здоровая, нос перебит, зато глазки маленькие, вечно недобрые.
– Я им объяснял. Говорят, их район, и делиться они ни с кем не собираются, – Серега вздохнул.
– Значит, плохо объяснял, – подал голос Ментяра.
Он действительно до Катастрофы был ментом, не каким-нибудь там значимым, нет, обычным сержантом, зато прибился к банде одним из первых и был у Музона правой рукой.
– Сказал бы, что постреляем всех на фиг, враз бы поумнели, – и любовно погладил укороченный автомат.
Патронов к «АКСУ» было не очень много, но с учетом, что большинство уцелевших жителей в качестве оружия не имели ничего серьезнее ножей, заточек и простых дубин, оружие являлось серьезным. Помимо него, банда обладала полудюжиной пистолетов и десятком охотничьих ружей и карабинов. Времена такие – хочешь чего-нибудь добыть, хотя бы элементарно выжить – стань сильным.
– Если б мне такое сказали, так бы вдарил! – с неким оттенком мечтательности вымолвил третий из верхушки, Васька В Лоб Ногой.
Этот, в отличие от остальных, образование имел высшее, трудился менеджером в какой-то фирме и сильно увлекался восточными единоборствами. Отсюда родилось прозвище. Уж очень убедительно Васька проделал пару раз этот фокус – бил ногой так, что жертва один раз долго не могла встать, а другая вообще откинула коньки.
– Вот тебя в следующий раз и пошлю, – зыркнул Музон. Потом вновь перевел взгляд на Серегу. – Придется это, отпетушить тебя для профилактики. Чтоб в следующий раз старался. Или тебе нравится быть опущенным, а, Седой?
Фамилия у Сереги была такая – Седов. Но после взрыва и гибели приятеля его волосы поседели, так что тут совпадало все.
– Что молчишь? Предвкушаешь? – коротко хохотнул Музон.
Остальные его не поддержали. Не видели они удовольствия в таком деле, пусть даже понимали суть.
– Охота тебе, словно девок мало, – Ментяра не защищал парнишку, просто ему был противен акт мужеложства.
– Что б ты понимал! – оскалился Музон. – Лучшая девочка – это пятнадцатилетний мальчик. А тут еще волосы длинные. Хоть на руку наматывай. Ладно. С теми вопрос решим. Васька, собирай всех наших. Покажем им, где амурские раки зимуют. Час тебе на все. А ты, Машка, пошли. Покажешь, это, чему научился.
Серега потупился, но пошел. Деваться было некуда. Один бы он давно пропал, а здесь хоть худо-бедно кормят. Пусть даже приходится расплачиваться унижениями, но что поделать? В глубине души Седой порою мстил подельникам, предавал их самым мучительным смертям, благо насмотрелся всякого, а вот наяву цеплялся за них, как мог.
Вышли действительно через час. Пешком. Горючего было в обрез, и гонять машины не годилось. Вдруг придется еще разок смотаться по деревням? В прошлый раз получилось довольно удачно. Пришлось, правда, маленько пострелять, зато добыли несколько свиней, еще кучу съестного, даже самогона, и затем больше недели гуляли вовсю. Да и сейчас кое-что оставалось в запасах. Но если не пополнять, все же рано или поздно заканчивается.
Привычно-пасмурное небо. Оно и не было иным со дня Катастрофы. Может, несколько дней еще хоть изредка выглядывало солнце, а затем, словно устыдившись содеянного людьми, окончательно спряталось за тучи. Но солнце ладно. Гораздо хуже, что начинало заметно подмораживать, и зима явно желала ворваться в мир задолго до срока.
Поневоле становилось тревожно, раз отопление приказало долго жить, и надо было как-то обеспечивать себя печками, углем, дровами… Хоть с теплой одеждой пока проблем не было. В квартирах различных тряпок имелось на любой вкус и размер. Но не в одних же тряпках дело. Постоянно кутаться не станешь, все равно необходимо тепло в домах. Опять-таки еду приготовить, потом и снег растопить – без воды не проживешь, а запасы в бутылках уже подходят к концу, хотя старались шерстить все бывшие магазины и склады подряд. Даже те, что находились в эпицентре. А что? По идее, консервам ничего не станет. Ну, банка фонит, так ведь жрать все равно хочется. Еще хорошо, Амур под боком. Лови рыбку хоть удочкой, хоть сетями. Никаких инспекций в обозримом будущем не предвидится. Разве что прибрежным бандам отстегивай. Но это уже справедливо. Должен кто-то «держать» берег.
Кто-то из наиболее прозорливых уже старательно пытался развести огородики на пустырях и прямо во дворах. Конечно, холода во многом сводили труд на нет, но жизнь не кончается зимой, и вслед за ней обязательно наступит весна. Плохо лишь, что плоды трудов может отнять каждый проходимец. В смысле, человек, который проходит мимо. Вор, одним словом. Хоть век сторожи куцые посадки.
В нужный район шли толпой. Оружие держали на виду, дабы фраера ушастые сразу видели, с кем имеют дело. До позавчерашнего дня тот квартал крышевал Куцый, но вот незадача – влез в посторонние разборки, растерял половину людей, а затем сам отошел в мир иной. По одним слухам – от раны, по другим – съел что-то не то, по третьим – заболел с летальным исходом. Но сути варианты не меняли. Часть города осталась без хозяина, и следовало скорее прибрать ее к рукам, пока это же не сделали другие.
Как всегда, улицы были почти безлюдными. Кому надо, перемещался с полной осторожностью, стараясь держаться поближе к укрытиям. Тут даже к пустому прицепится каждый, а уж если несешь что-то полезное, то запросто убьют и фамилии не спросят. При виде же вооруженной группы любой прохожий спрячется хоть в сортире. Кстати, появились в некоторых дворах и таковые будочки. Без канализации загадишь все в момент, а жить потом где? Вот кто-то и выкручивался, насколько возможно. Золотарей, понятно, не имелось, вывозить отходы никто не планировал, но ведь рано ли, поздно, власти вернутся, восстановят порядок, и вся задача: продержаться некоторое время. Пусть даже полгода или год.