Путешественники в третье тысячелетие — страница 17 из 36

Я не знаю, чем ерусалимская балда хуже обыкновенной, но Васькина ругань и угрозы, как видно, подействовали на Степку.

Он сказал, что и сам хотел сегодня встать после обеда, потому что ноге стало лучше…

— Ну смотри, — сказал Васька, — если еще будешь лодырничать…

После обеда Степка, хромая, прошел несколько раз по лагерю, а потом взялся за лопату.

Ну и симулянт Степка!

Глава двенадцатая. Древний могильник

Десятое июля стало знаменательным днем в календаре школьной археологической экспедиции.

С самого утра юные археологи работали напряженно. Вдруг удары ломов стали отдаваться очень гулко, словно били по пустоте. Иван Фомич просил ребят работать как можно осторожнее, и скоро, к общему восторгу, под грунтом показалась кирпичная кладка.

Иван Фомич спустился вниз по ступенькам, которые были вырублены в одной из стенок шахты. Ребята осторожно снимали землю горсть за горстью, и вот перед ними открылся выпуклый кирпичный свод… Все, кто в это время были наверху, спустились к работавшим.

— Древний могильник… — тихо сказал Иван Фомич и снял кепку.

Все стояли в торжественном молчании, и вдруг это молчание нарушилось самым неожиданным образом: Таратута размахнулся и хватил ломом по кладке так, что полетели осколки кирпича.

— Что ты делаешь, варвар? — страшным голосом закричал Иван Фомич.

— Как — что? Открываю могилу!

— Нет, — твердо возразил Иван Фомич, — могилу вскрывать пока не будем.

Раздался общий хор разочарованных голосов.

Иван Фомич объяснил, что если вскрыть могильник, то дело будет непоправимо испорчено. Для ученого-археолога каждая мелочь имеет громадное значение. Ведь археолог, взглянув на свод, на манеру кладки, сразу определит, какой эпохе, какому народу принадлежит найденный памятник. Далее, у каждого племени, был свой обычай класть тело покойника. Одни народы клали мертвецов головой к северу, другие — к югу, третьи — к востоку. Это было связано с их религиозными поверьями. Взглянув на положение скелета, археолог узнает, из какого племени происходил погребенный.

— Можно сфотографировать, — заикнулся Сеня Ращупкин.

— Если покойника не заслонит Нинка Шук, — сказала бойкая Каля Губина, и все захохотали.

— Так же важно и расположение всех других вещей. Словом, вот что, друзья, — решительно закончил Иван Фомич, — я отправляю телеграмму в Академию наук, сообщаю о нашем открытии и прошу выслать руководителя работ, ученого-археолога. Возражений нет?

— Нет! — дружно грянули ребята.

— А нам что же, в станицу возвращаться? — спросил разочарованный Антоша Щукин.

— Мы останемся здесь, — заверил Иван Фомич, и все обрадовались. — Будем охранять найденный могильник.

Ребята как-то оробели при мысли о том, что у них под ногами могут сохраняться предметы, пролежавшие в земле тысячи лет.

Вася Таратута грустно сказал:

— А наш школьный музей?..

— Найдутся экспонаты и для нашего музея, — утешил его Иван Фомич. — Не останемся с бычьим рогом и немецкой каской. Но ты меня отвлек. Я хотел сказать, что стоит обследовать овраг… Капитолина Павловна, — обратился он к учительнице географии, — как вы полагаете, этот овраг древний?

— Судя по его структуре, думаю, ему не меньше тысячи — полутора тысяч лет.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Иван Фомич. — У некоторых племен были приняты речные погребения. Они устраивали могилы в местах, которые весной заливались водой: в поймах рек, в лощинах и оврагах. Быть может, и этот буерак окажется в числе таких мест, тогда нам вдвойне повезет…

Иван Фомич составил телеграмму:

«Москва, Академия наук, Институт истории материальной культуры. Срочно.

Районе станицы Больше-Соленовской школьной археологической экспедицией раскопан нетронутый древний могильник. Не вскрывая каменного склепа, ждем немедленной присылки руководителя работ ученого-археолога.

Председатель кружка учитель Тарасов».

Гриша Челноков и Вася Таратута пошептались и подошли к учителю.

— Иван Фомич, — сказал Вася, — нельзя ли послать телеграмму дедушке Скуратову?

— Кому? — удивился Иван Фомич. — Ах, заведующему районным музеем. Правильно! Ведь это он натолкнул нас на мысль организовать кружок, и, кроме того, ему интересно присутствовать при вскрытии склепа.

Иван Фомич тут же написал вторую телеграмму.

Антоша Щукин засунул телеграммы и деньги в карман, вскочил на коня, ударил его по бокам босыми пятками и лихо поскакал в станицу.

Иван Фомич дал Никите Пересунько задание приготовить к приезду археолога снимки работ, проделанных до обнаружения свода могилы.

После полудня ушли в станицу Никита Пересунько и Ахмет Галиев. Ахмет решил отправить сообщение об открытии могильника в областную молодежную газету, юнкором которой он был.

Ребята весь день бродили по оврагу, стараясь найти следы речного погребения, но ничего не нашли. Затем они всей компанией отправились на Дон, купались, стирали и сушили одежду у костров.

Вечером в лагере состоялся концерт художественной самодеятельности.

Нина Шук, Коля Нечипоренко и Сеня Ращупкин исполнили в лицах басни Крылова.

Песню про Степана Разина «Есть на Волге утес» спел Антоша Щукин. У него оказался красивый низкий голос.

Гриша Челноков прочитал рассказ под заглавием «Спасение утопающих», про случай, который произошел в станице в прошлом году.

Каля Губина выступила с шутливой лекцией про метеорологию, где очень ловко подражала манерам и голосу Сени Ращупкина.

Всем участникам концерта много хлопали, но особенно большое впечатление произвело выступление Ивана Фомича. Он прочитал стихотворение поэта Алексея Константиновича Толстого «Курган». Начинается оно так:

В степи, на равнине открытой,

Курган одинокий стоит;

Под ним богатырь знаменитый

В минувшие веки зарыт…

Это было очень кстати! Слушатели невольно смотрели на курган, который величаво чернел на фоне багряной зари… А на востоке медленно выплывала из-за горизонта огромная круглая луна, озаряя молчаливую степь.

Поэт рассказывал, как после пышной тризны певцы сулили славу умершему богатырю, играя на золотых гуслях:

«О витязь, делами твоими

Гордится великий народ!

Твое громоносное имя

Столетия все перейдет!

И если курган твой высокий

Сравнялся бы с полем пустым,

То слава, разлившись далеко,

Была бы курганом твоим!»

Все слушали затаив дыхание, а Иван Фомич продолжал задушевно и грустно:

И вот миновалися годы.

Столетия вслед протекли.

Народы сменили народы.

Лицо изменилось земли.

Курган же с высокой главою,

Где витязь могучий зарыт.

Еще не сравнялся с землею,

По-прежнему гордо стоит.

И витязя славное имя

До наших времен не дошло.

Кто был он? Венцами какими

Свое он украсил чело?..

Пустыми и напрасными оказались пышные предсказания певцов-баянов…

Безмолвен курган одинокий…

Наездник державный забыт,

И тризны в пустыне широкой

Никто уж ему не свершит!

…………

…………

А слезы прольют разве тучи.

Над степью плывя в небесах,

Да ветер лишь свеет летучий

С курганов забытого прах…

Иван Фомич кончил. Стояло глубокое молчание.

После Ивана Фомича никто не решился выступить, веселые песенки или остроты прозвучали бы странно.

Только когда сгладилось впечатление от «Кургана», начались танцы под мандолину, на которой прекрасно играла Капитолина Павловна.

Глава тринадцатая. Приезд археолога

Недаром накануне была такая алая заря. На рассвете обитателей лагеря разбудил ветер: он распахнул входную полу мужской палатки и хлопал ею, как пастух кнутом. Ахмет Галиев, вернувшийся ночью из станицы, поднял ребят.

Ветер врывался в палатку через входное отверстие и угрожал сорвать ее. Мальчики покрепче укрепили полы, прибив их к земле длинными прочными рогульками из веток осокоря. Несколько ребят пошли к женской палатке и тоже укрепили ее.

Это было сделано вовремя, потому что ветер усиливался с каждой минутой. Длинные разорванные клочья туч бешено неслись над землей.

Сеня Ращупкин ходил с крайне озабоченным видом: барометр показывал 730 миллиметров, и это было грозным предвестием. И, конечно, Сеня не упустил случая блеснуть своими познаниями:

— Нимбостратусы скрыли все небо! В совокупности с низким давлением и восьмибалльным ветром это грозит ужаснейшим ливнем, возможно, с грозой.

Брызнули первые капли дождя. Все бросились к палаткам, а Щукин и Таратута побежали к телеге, около которой был привязан Воронко, — накрыть коня попоной. Кубря потрусил за Васькой, но в это время невдалеке громыхнуло, и пес опрометью кинулся обратно. Гриша и Сеня захохотали. Раскат грома раздался гораздо ближе, и Кубря, поджав хвост, бесцеремонно полез в палатку.

Вдруг откинулась входная пола женской палатки, и оттуда с визгом высыпала гурьба девочек. Они спешили в мужскую палатку, и впереди всех бежала Капитолина Павловна, пряча под плащом мандолину. За ней прыгали санитарки Каля и Нина и другие девочки. Мальчики невольно разразились смехом, но, взглянув на строгое лицо учительницы, сразу осеклись.

Капитолина Павловна сказала, что, по ее мнению, удобнее во время грозы находиться всем вместе, тем более что медикаменты находятся в женской бригаде. Будто бинты и йод помогли бы, если бы кого-нибудь поразила молния. Нина и Каля имели при этом очень важный вид. Иван Фомич присоединился к мнению старшей вожатой, и девочки протиснулись в центр палатки.

Начались разговоры о том, скоро ли приедет археолог и как пойдет работа под его