— Житель Беляница! — начинает офицер через свою маску. Принимает гордую позу. Отставляет одну ногу. Закладывает руки за спину. — Этот люди есть план мобилизаций. Я есть забирать его служить Президент. Президент есть справедлив и мудр. Говорить: местный люди помогать защищать себя от враг. Ваш люди защищать вас. Стать солдат. Такой, как этот храбрый парень.
Офицер показывает на стоящих неподвижно зомби с винтовками наперевес.
— Командующий округ, третий экспедиционный эскадра, говорить — больше платить за люди. Люди есть ценность. Мой оставлять железо и лампа для теплица. Ультрафиолет давать. Много хлеб есть. Адмирал Дранг есть щедр. Говорить мне: лейтенант, платить за люди даже по план. Мы есть храбро защищать ваш. Ваш давать хлеб и люди. Есть честно.
— Лейтенант, мы отдавать ваш три парней тот месяц. Если вы есть забирать так много люди, дети перестать делать. Некому быть, — веско говорит Драгомир. — Ваш план, сказать сколько людей есть?
— План есть утверждать командующий округ. Каждый месяц делать, — недовольно щурится офицер. — Твой не помогать, мэр, да. Нет сознательность. Власть и армия ЮС — один вместе быть.
— Лейтенант, сказать мне, сколько люди мой план есть? — еще больше мрачнеет мэр.
— Мой сказать. Твой нет сознательность. Этот люди — план. Мой оставлять товар. Уходить. Ты хорошо работать. Следить порядок, — строго выговаривает лейтенант, наливаясь значительностью от своих слов.
Люди ропщут. Мальчишки плюют себе под ноги, демонстрируя солдатам и взрослым свою храбрость. Женщины тревожно переглядываются. Одна из них подбегает к безвольным телам. Берет за руки парня с разбитым лицом, что лежит рядом со мной. Пытается оттащить его в сторону.
— Мой сын. Не дать, — плача, выкрикивает она.
Офицер делает знак. Двое солдат отделяются от стены и хватают женщину. Отбрасывают ее в сторону. Подхватывают парня. Волокут его к выходу на поверхность. Женщина снова бросается на тело. Падает сверху. Исступленно обнимает.
— Не дать! Мой сын! Не пустить!
Толпа уже открыто ропщет. Офицер медленно отступает к выходу под защитой стволов. Солдаты разбирают оставшихся рекрутов. Двое пятятся спинами вперед, поводя перед собой парализаторами. Патрульный резко бьет женщину прикладом. Плач ее превращается в булькающий хрип. Обмякшее тело отталкивают в сторону.
— Уйти, животный, — глухо доносится из-под маски.
Кто-то из воинов не выдерживает. Арбалетный болт навылет прошибает горло солдата. Обливаясь кровью, тот валится на тело женщины.
Дальше все как в тумане. Плохо помню, потому что действовал так быстро, как никогда до этого.
«Боевой режим!»
«Выполняю!»
Щелчки парализаторов. Люди валятся на землю как подрубленные. Очередь в толпу. Брызги плоти на стенах. Залп из арбалетов, как дождь. Оглушенные, с перебитыми руками и ногами, солдаты образуют вопящую от боли кучу-малу. Я с хрустом суставов вскакиваю на ноги. Тяжело бью стреляющего в толпу человека в черном. Его тело летит навстречу набегающим пятнам лиц. Бурлящий людской поток поглощает его. Офицер подносит к губам коммуникатор. Открывает рот. Губы его как замороженные черви. Медленно шевелятся над съехавшей маской. Стальная рука-бревно касается его живота. Переломившись от боли, с выпученными глазами, он катится под ноги пары солдат-истуканов. Те сосредоточенно бьют короткими очередями, выкашивая разбегающихся кричащих людей. Их товарищ бессильно скребет пальцами камень, пронзенный несколькими болтами, не в силах дотянуться до выпавшей из рук винтовки. В следующий миг я-торнадо обрушиваюсь на стрелков. Даже умирая, изломанные, как сухие ветви, они сжимают свое оружие. Я делаю три быстрых размашистых шага. Склоняюсь над хрипящим у стены офицером. Я выхожу из боевого режима.
«Рекомендации: необходим заложник. Сохранить жизнь офицера», — бубнит Триста двадцатый.
«Понял…»
Оставшиеся в живых кромсают ножами раненых солдат. Тут все— воины, женщины, дети. Через минуту никто в черной форме больше не похож на человека. Развороченные, исходящие кровью груды мяса. Я держу подобранную винтовку у головы стоящего на коленях офицера. Кровь из разбитого рта течет у него по подбородку. Пинком отбрасываю яростного мальчишку, что бросается с ножом на единственного оставшегося в живых.
— Этого надо оставить! Драгомир! Этого — оставить! Не трогать! Иначе деревню сожгут!
Драгомир сумрачно кивает. Заслоняет офицера собой. Двое воинов помогают ему. Кругом бедлам. Крики раненых. Плач женщин. Гортанные выкрики мужчин. От запаха крови меня мутит.
— Надо всем молчать, — сглатывая, говорю Драгомиру. — Подманить тех, кто в летающей машине. Потом — всех вместе — увезти. Сделать вид, что они попали в шторм. Понимаешь?
— Да. — Он жестами подзывает несколько человек. Быстро раздает указания. Расставляет засаду. Люди осторожно собирают стонущих раненых. Уносят в темноту. Мальчишки волокут прочь трупы солдат. Через пару минут все стихает. Вопросительно смотрю на Драгомира. Все-таки он тут главный. Вдруг решит, что я распоряжаюсь не по праву. Он кивает мне: действуй, мол.
— Ты понимаешь меня? — Я тычу стволом в ухо офицеру.
Тот кривится от боли. Мотает головой.
— Я понимать.
— Ты будешь делать, как я скажу. Тогда ты не умирать страшно. Понимать?
— Мой не бояться. Мой офицер ЮС. Твой враг. Ваш все умирать. Мы мстить.
— Никто из нас не умирать. Я оттуда, понимаешь? — Я тычу рукой вверх. — Я из Империи. Мы раздавим вас, как насекомых. Стоит нам только захотеть. Я знаю пытки. Ты будешь умолять о смерти.
У офицера начинают дрожать окровавленные губы. Он стискивает зубы, пытаясь взять себя в руки. Я киваю Драгомиру. Тот рывком вздергивает тело вверх. Другой бородач неуловимым движением ножа распарывает его штаны. Подносит острие к съежившейся мошонке. Легонько тычет. Офицер сереет, глядя вниз остановившимся взглядом.
— Ты делать то, что я скажу. Ну?!
Он мелко трясет головой.
— Делать…
— Зови сюда тех, кто в машине. Скажи: надо помочь вынести добычу. Понял?
Прикосновение ножа. Судорожный кивок.
— Если ты подашь условный знак или скажешь так, что тебе не поверят, я отдам тебя им, — я киваю на мрачных бородачей, жадно глядящих на добычу. Загипнотизированный страхом офицер переводит взгляд вслед за мной. Вздрагивает, как от удара. Опускает голову.
— Я сказать.
— Говори. И помни: я — оттуда.
— Я помнить.
По моему знаку Драгомир отпускает пленника. Тот оседает на пол. Натыкается взглядом на меня. Подносит коммуникатор к лицу. Напрягается, старательно придавая голосу твердость. Я подбадриваю его кивком.
— Трух, Валецки, ко мне идти, быстро. Нести пленный.
Шум помех. Слабый голос.
— Трух принял. На кого машина ставить?
— Оружие блок. Сами идти. Быстро. Много обезьян. Не унести. Мой ждать.
— Принял. Идти.
Офицер обессиленно выдыхает. Я хлопаю его по плечу. Молодец. Бойцы поднимают арбалеты. Интересно, что это со мной? Чего это я творю? Какие пытки? Таким вещам меня не обучали. Триста двадцатый виновато бормочет:
«Методика ведения допроса в боевой обстановке. Стандартный курс».
«Ты опять за свое?»
«Извини…»
В тишине слышится только хлюпающее дыхание офицера. И приближающийся топот солдатских ботинок.
Глава 65ПТИЦА ПУТАЕТ СЛЕДЫ
— Третий, ответь Кайман.
Солдат с пилотским джойстиком ни жив ни мертв. Грубо прикрученная к груди тряпка набухла от крови. Он то и дело норовит клюнуть носом, отчего машина рыскает вниз и с противным писком контрольной панели вновь стабилизирует полет. Офицер примотан к креслу второго пилота своим же ремнем. Руки его стянуты веревкой. Мы с Драгомиром держим ножи наготове. Время от времени щекочем их остриями шеи пленных. Два бойца напряженно сидят в десантном отсеке позади нас. Морщат носы от незнакомого запаха горячего пластика. У их ног беспорядочная груда мяса. Все, что осталось от патруля.
Шипение и треск. По правому борту вспышка молнии. На долю секунды отсек становится ослепительно белым.
— … ответь Кайман… — снова доносится сквозь статику.
Я тычу раненому пилоту ножом в ухо.
— Отвечать! Больно не быть!
Тот выпрямляется. С трудом фокусирует мутный взгляд на консоли. Пытается проглотить комок. Давится чем-то, задыхаясь от страха. Я усиливаю нажим ножа. Тоненькая струйка крови течет по измазанной грязью шее. Стекает за разорванный ворот комбинезона.
— Кайман, здесь Третий, — наконец разлепляет пилот непослушные губы.
— Третий, твой есть отклонение маршрут. Доложить.
— Говори: сильная гроза. Говори: кислота с неба. Повреждение. Ну! — От страха и в горячке я тычу лезвием слишком сильно. Кровь струится все обильнее. Драгомир напряженно наблюдает за происходящим. Спеленутый офицер дергает шеей и вращает глазами, пытаясь что-то сказать.
— Кайман, здесь Третий. Гроза быть. Сильный фронт. В двигатель кислота попадать. Иметь повреждений. Идти назад.
— Говори: пленные на борту. Пятеро.
— Кайман, на борт пять обезьян. Здоровый. Прием.
Кажется, вот-вот наш пилот отключится окончательно. Делаю знак Драгомиру. Тот грубо вырывает кляп изо рта у своего подопечного. Тот жадно дышит. Господи, как же я не догадался! У него же нос кровью забит. Он чуть не задохнулся.
— Третий, ты есть принимать сорок к юг. Принять север. Мой вести.
— Ты! — сдавленно кричу я офицеру. — Скажи, что машина теряет управление. Быстро сказать!
Прижимаю дужку ларингофона к его щеке. Драгомир стискивает жилистую шею офицера своими лапищами. Малейший намек, и он просто перекроет пленному воздух.
— Кайман, здесь Третий-ноль! Мэйдей. Терять управление. Молния повредить. Нет навигаций. Маяк нет дать. Мэйдэй.
— Третий-ноль, я Кайман. Понимать. Быть на прием. Делать эвак.
Пилот хрипит. Красная пена пузырится на его губах. Отключаясь, он тычется грудью в джойстик управления. Флаер проваливается вниз-влево. Надрывно пищит сигнализация. Скатываемся в кучу на один борт, смешиваясь с окровавленными телами. Судорожно пытаемся выбраться из мешанины. Ре