Самое смешное то, что тележка с лампочками от нас не отстала. И я с нее пакеты наши взял. А тот маленький человек куда-то исчез. Потому что я его больше не чувствовал.
Глава 19Чертовы попутчики!
На этом Новом Торонто с лайнера сошло много пассажиров, а на их место пришли другие. И в кают-компании начались новые представления. Было очень весело. Даже Мишель смеялась. Всем новеньким нашли пару. Они и не возражали. Несколько дней подряд все вокруг ходили счастливые и довольные, и даже Жак, наконец, избавился от одиночества. Стал наставником, как это здесь называют. Теперь он всюду ходит с миниатюрной рыжеволосой женщиной. Она всегда улыбается, когда замечает, что кто-то на нее смотрит. Очень добрая у нее улыбка. Настоящая. Мне кажется, этой маленькой женщине тоже одиноко, как и мне, оттого она и согласилась быть подопечной Жака. Ведь больше никто не вызвался ей помочь. И поэтому я всегда отвечаю на ее улыбку. Разумеется, когда Жак не видит.
За ним теперь всюду ходят два здоровенных парня. Пиджаки на них добротные, красивые, но все равно — будто с чужого плеча. Правда, в кают-компанию их не пускают, и они стоят у входа и внимательно на всех смотрят. Особенно на меня. А я смущаться начинаю, когда на меня смотрят во время еды. Мишель говорит, что они «громилы». И еще — «гориллы». Гориллы — это такие человекообразные приматы. То есть животные. Так мне голос подсказал. А стюарды называет их «господа телохранители». И приглашают за столик у входа, отдельно от всех. Но они и оттуда все равно смотреть продолжают. Они, эти парни, наверное, оттого так часто глядят в мою сторону, что Жак на меня зло затаил. Теперь, когда я ему навстречу попадаюсь, он со мной не здоровается. И с Мишель тоже. И все толкнуть меня норовит. А мне дороги не жалко. Мне что, я и посторониться могу. И тогда Жак еще больше пыхтит и злится. И идет себе дальше. А за ним его гориллы.
В числе новых пассажиров оказался Готлиб — высокий представительный мужчина. Одежда на нем сидела, будто он прямо в ней и родился. Я сразу себя почувствовал неловко, когда он рядом уселся, за наш с Мишель столик. Вдобавок, он оказался «другом семьи», как сообщила Мишель. Она ему очень обрадовалась, Готлиб поцеловал ей руку, а она его обняла в ответ. И меня потом представила. Сообщила ему, что я капитан. А Готлиб посмотрел на меня внимательно так, и руку мне крепко пожал. И сказал, что он «Корн, банкир». А я в ответ, как Мишель учила, мол, рад знакомству и все такое прочее. Хотя на самом деле я вовсе не рад был. Потому что Готлиб теперь от Мишель не отлипал. Сидел с нами за обедом, и за завтраком, и за ужином тоже. В общем, всегда. И когда пару выбирали, он засмеялся и сказал, что предпочитает быть странствующим монахом. Дескать, так ответственности меньше. И все вежливо посмеялись и от него отстали. И он остался с нами. Со мной и с Мишель.
Мишель с Готлибом часто друг с другом разговаривали, вспоминали общих знакомых и вообще, говорили что-то о «конъюнктуре» и «котировках». И о финансовом климате в каком-то там секторе. А голос мне подсказал, что климат — это совокупность погодных условий, характерных для данной местности. А еще я знал, что финансы — это деньги. И никак не мог в толк взять, как дождь или снег, или еще какая погода, могут быть связаны с деньгами. И перестал их слушать. Просто таскался за ними повсюду и делал вид, что мне это интересно. И Готлиб как-то обратил на меня внимание и спросил:
— Скажите, капитан, вы действительно воевали на Джорджии?
Я подумал, и сказал, что, да, правда.
А он мне:
— Я понимаю, вы не имеете права разглашать служебную информацию. Но все же — намекните хоть издали, — что там стряслось? Поговаривают о серьезном инциденте с каким-то Демократическим Союзом. Рынок сошел с ума, индексы скачут. У меня есть некоторые активы на Джорджии, и мне хотелось бы получить информацию, так сказать, из первоисточника.
А я смотрел на него и никак в толк взять не мог, о чем он у меня спрашивает. И голос внутри меня все порывался что-то ответить, но я ему не разрешил. Я теперь иногда могу им управлять. Мне вовсе не хочется, чтобы он ляпнул чего — нибудь вслух, а на меня бы потом смотрели все вокруг как на недоумка. Потому что у меня должно быть «достоинство». Так Мишель мне говорила. И я это твердо запомнил. И когда молчать дальше стало невежливо, я Готлибу сказал:
— Я был пилотом, и мой самолет сбили.
Готлиб ненадолго задумался, а потом улыбнулся и сказал:
— Кажется, я вас понял. Ваш самолет, современную модель, уничтожили. Не каждой армии по зубам современные птички. Благодарю за намек, капитан.
И руку мне потряс, так что мой пенал чуть из подмышки не вывалился. И Готлиб на него удивленно посмотрел, но спросить, видимо, постеснялся. А я просто подарок под другую подмышку засунул. А Мишель сказала:
— Юджин был ранен на той войне. — И посмотрела на Готлиба так, что он все понял. И мне тогда совсем расхотелось за ними ходить. И я решил, что пойду к себе в каюту и буду смотреть визор. И если получится, слушать музыку.
— Что вы слушаете? — поинтересовался Готлиб.
А я ему ответил, что люблю Дженис Джоплин. И вообще, старую музыку. Фанк и некоторые его течения. Мне голос все это рассказал, когда я у него спрашивал. И Готлиб посмотрел на меня с новым интересом, потом перевел взгляд на Мишель. А та плечами пожала. И они мне улыбнулись вежливо и пошли себе своей дорогой. А я остался в каюте. Потому что понял — Мишель с этим Готлибом интереснее. Я ее понимаю — Готлиб банкир и умеет о финансовом климате умные слова говорить, и вообще — он умный и респектабельный, а я простой, как лист салата, и двух слов сказать не могу, чтобы глупость не сморозить.
Только вот от этого мне все равно легче не стало. Потому как я к Мишель уже привык. Мне ведь с ней очень хорошо было. Так хорошо, как ни с кем другим. И еще она меня целовала, хоть и редко. Словами не передать, каково это, когда тебя такая женщина, как Мишель, целует. Но вот теперь Готлиб ее «пара». И мне придется с этим смириться. Я и смирился.
Я хоть и выгляжу глупцом, но кое-что понимаю не хуже других.
Глава 20Как привлечь женщину, или загадочность — залог успеха
Я перестал выходить из своей каюты. Лежал себе в постели и слушал музыку. Мне даже обед приносили прямо сюда. И Влад, мой стюард, интересовался, не заболел ли я, и не желаю ли развлечься. И что в их традициях не давать пассажирам скучать. Тем, кто не ниже второго класса, конечно. А я ответил, что мне просто хочется побыть одному. И что я плевать хотел на их традиции. И он от меня отстал. Только еду приносил, да забирал пустые тарелки. А я ему говорил «спасибо». Потому что так вежливые люди друг другу говорят. И он от этого всякий раз смущался и называл меня меня «сэром».
Я разыскал в фонотеке несколько «альбомов» Дженис. Так назывались большие круглые штуки, на которых записывались песни в ее время. И теперь я слушаю ее голос с утра до вечера. Смотрю в потолок и слушаю. Иногда смотрю на движущиеся картинки, которые называются «кинозапись». Изображение совсем-совсем плохое, даже не объемное. Но визор все же кое-как справляется. И я смотрю, как Дженис ходит по сцене и выкрикивает слова. Она очень порывиста. От нее до сих пор исходит энергия. Иногда она делает на сцене смешные или непонятные жесты. А люди вокруг нее, те, что в темном зале, кричат и толкаются, мешая ей петь.
Я ожидал, что Дженис будет настоящей красавицей, так здорово она пела. А оказалось, что совсем наоборот. Она была невзрачная, пухленькая и большеротая. Вся какая-то нескладная. Но все равно — очень живая. Я не знаю языка, на котором она поет. Голос внутри меня сообщил, что это «английский». Некоторые слова я узнаю, они похожи на наши. А некоторые мне совсем незнакомы. Да и не все я могу разобрать — бывает, Дженис кричит или произносит слова быстро и нечетко. И голос мне переводит все, что она говорит. Потому что голосу тоже нравится, как она поет, я это чувствую. Она часто поет о любви и о свободе. Мне кажется, что она тоже искала эту самую «любовь», как и я, но отчего-то ее не нашла. Хотя и пела про нее все время. Мне так жаль ее, когда она поет какую-нибудь грустную песню, что даже комок к горлу подкатывает. Будто меня обидел кто.
Больше всего я люблю слушать ее без перевода, когда никто не бубнит в голове. Ее голос сам по себе звучит как музыка. И еще мне очень нравятся мелодии, под которые она поет. Резкие, отрывистые, и в тоже время очень ритмичные. Некоторые ее вещи я слушаю много раз подряд. Музыка рождает во мне настроение. Радость. Ожидание хорошего. Надежду. Не могу сказать точно. Я ведь, ну… понимаете? Не очень умный, в общем.
И однажды я ее слушал, слушал. И вдруг на меня накатило что-то. Так одиноко мне стало, хоть плачь. И мне захотелось кого-нибудь увидеть, поговорить. Ну, или просто постоять с кем-нибудь рядом и помолчать вместе. И тогда я оделся, почистил зубы, подхватил свой пенал и пошел куда глаза глядят. И ноги сами по себе принесли меня к каюте Мишель. Только тут я понял, что жутко по ней соскучился. И я решил ее на секунду увидеть, и постучал в ее дверь.
Сначала мне долго никто не открывал, и я уже решил, что она где-то гуляет с Готлибом. Может, в оранжерее. А может, даже в казино. И совсем уже хотел уйти, как вдруг створка вверх отъехала и выглянул Готлиб. И посмотрел на меня удивленно. Одежда у него была в беспорядке. Можно сказать, что он почти и не одет был. И сонный недовольный голос Мишель спросил из-за его спины: «Кого там принесло в такую рань?» И мне неловко стало, что я их потревожил. Я сказал Готлибу, что не хотел им мешать и ушел. А я шел, и внутри у меня еще хуже стало, чем раньше. Потому что теперь я точно знал, что Готлиб и есть для нее эта самая «пара». А все пары на лайнере только и занимаются, что целуются по укромным углам, так, что глянуть некуда. И еще друг к другу в гости ходят. Частенько на всю ночь. В общем, теперь она будет целовать не меня, а этого своего банкира. И я понял, что совсем Мишель не нравлюсь. Иначе бы она этого Готлиба себе в пару не выбрала. И от этого мне стало так плохо, будто у меня что-то украли, а я и не заметил. Но потом посмотрел на пенал и убедился, что он на месте. И пошел в оранжерею.