И стал меня тогда этот лейтенант обо всем расспрашивать. О том, кто я и откуда. И куда лечу. Как будто он сам этого не знает. И про подарок тоже спросил. Посмотрел на него внимательно, и спросил, что там внутри. А я ответил, что личные вещи. А Мишель сказала ему, что если бы там была взрывчатка или наркотики, то в космопорту меня бы загребли, как миленького. А лейтенант стал просить меня пенал открыть. А я отказался наотрез. Потому что обещал довезти подарок в целости и сохранности. А еще он говорил, что им тут не нужны неприятности, и что безопасность перелета — его главная задача и еще много чего. И про традиции тоже чего-то сказал. Они тут с этими традициями совсем с катушек слетели. Даже такому, как я, это видно. Еще лейтенант спрашивал, в котором часу я покинул свою каюту, и не было ли там чего-нибудь «взрывчатого». Я ответил, что ничего такого, кроме одежды, у меня нет. А он мне рассказал, что утром стюард принес завтрак, открыл двери моей каюты, и внутри произошел взрыв. И что каюта теперь превратилась бог знает во что, а стюард находится в судовом лазарете. А Мишель добавила, что взрыв был направлен внутрь каюты и был рассчитан на то, что я открою дверь и меня «разнесет к чертям». Тут я немного ее не понял, но по голосу догадался, что это не очень приятное дело. И я пояснил лейтенанту, что ничего про взрыв не знаю. Потому что у Лив ночевал. Потом посмотрел на Мишель и глаза опустил. И покраснел отчего-то. И она тоже стала в стену смотреть, будто там что-то интересное нашла. А потом лейтенант сказал, что оставит нас на минуту, и вышел в соседнюю дверь. А у стены остался хмурый охранник. Такой же, как те, что нас из казино провожали.
Мишель тогда села рядом и стала на меня смотреть. А потом вдруг:
— Юджин, я вела себя глупо.
А я не знал, что ей ответить.
— Готлиб действительно друг нашей семьи. И мы раньше… ну, дружны были, понимаешь? И я как-то сорвалась. Ты знаешь, я ведь замужем. Мне очень жаль.
Ее взгляд жег меня как огнем. Что я мог про нее думать? Кто она, а кто я.
— Какая разница, Мишель? Все эти пары — это же просто игра. Мне такие игры не очень по нраву. А ты в таких делах лучше меня понимаешь.
Почему — то мой ответ ее не устроил.
— Ты оказался у этой женщины из-за меня?
А мне неловко было отвечать. На нас этот охранник таращился и слушал каждое наше слово. А Мишель он, похоже, совсем нипочем был. Будто стол какой.
— Я познакомился с ней случайно. Она тоже осталась без пары.
Мишель после этих слов вся будто закаменела. Наверное, я ее обидел чем-то. Я опять не понял — чем именно.
А потом вошел крупный такой мужчина в фуражке. Весь в белом. И на нем все золотом блестело. И погоны, и какие-то нарукавные штуки. И охранник вытянулся и честь ему отдал.
— Госпожа баронесса, — мужчина коротко поклонился.
— Здравствуйте, капитан, — ответила Мишель, поднимаясь со стула.
— Господин капитан, — и этот представительный мужчина кивнул мне тоже.
Тут я понял, что он со мной так здоровается. И тогда я встал и сказал:
— Здравствуйте, сэр, — и очень это у меня солидно вышло. По-настоящему.
Вновь появился блестящий лейтенант и пристроился за капитанской спиной.
— На борту вверенного мне судна произошло чрезвычайное происшествие, — начал капитан. — Возникла опасность для жизни пассажиров и экипажа. Серьезно пострадал наш служащий. Давайте попробуем разобраться, что мы имеем…
И давай он мне красивые слова произносить про долг и честь, и про ответственность. И про то, что мне, как человеку военному, все это должно быть ясно. Ну и, конечно, про традиции упомянул. Раз пять, или даже больше. Я со счета сбился. Он говорил о недопустимости конфликтов между пассажирами, равно как и противоправных действий на борту — тут он на мой подарок глянул — в любых проявлениях, потому что лайнер является территорией, на которую распространяется власть Императора и законы Империи. И вся его речь сводилась, похоже, к тому, что я стал объектом преступного преследования ввиду — и он опять внимательно посмотрел на пенал — специфики моей нынешней деятельности, по всей видимости, также противоправной. И что ему очень жаль, но он вынужден принять непопулярное решение, которое, тут он опять сказал о традициях, является для него очень трудным выбором, но, тем не менее, необходимым, и все это — в целях заботы о сохранности вверенного ему имущества компании и для обеспечения безопасности личного состава и пассажиров. В общем, он сделал заключение о том, что для моей же пользы мне следует сойти с корабля на ближайшей орбитальной станции и, таким образом, уйти от грозящих мне неприятностей. И еще посоветовал сменить род занятий, «по всей видимости, недостойный офицера Имперских вооруженных сил». И в который раз на мой груз глядит. И чего они все к нему прицепились? Кроме того, капитан с глубоким прискорбием сообщил, что случай является форс — мажорным, и в сложившихся обстоятельствах у него нет полномочий производить возврат средств, уплаченных мною за билет до Кришнагири Упаван. Но он выражает уверенность, что удачная игра в судовом казино с лихвой компенсирует мне все материальные неприятности.
В итоге, все, что я понял — это то, что меня высадят на ближайшем промежуточном пункте. И пока капитан говорил, меня не оставляло ощущение, что ему почему-то стыдно все это произносить. Как будто он чего-то недоговаривает.
Тут Мишель сказала:
— Капитан, вы прекрасно понимаете, кто стоит за этим инцидентом. И тем не менее идете на недостойные офицера меры.
На что он спокойно возразил:
— Конечно, понимаю, госпожа баронесса. Я прекрасно осведомлен обо всем, что происходит у меня на борту. Но если я высажу — заметьте, без должных оснований, — того, кого мы оба имеем в виду, вашему протеже это вряд ли облегчит жизнь. А вот компании и мне лично — сильно усложнит. Пассажиры, что стоят сейчас за этой дверью, да и многие другие, ждут от меня радикальных решений. Только такие меры могут их успокоить и доказать, что судно и впредь останется безопасной территорией. Не думаю, что с вашей стороны корректно обвинять меня в трусости.
— Именно это я и хотела вам сказать, капитан. Вы тут просто на цыпочках перед всякими подонками ходите. Всего доброго.
И она вышла из комнаты. Прямо в любопытную толпу за дверью. А капитан слегка от ее слов покраснел. И сказал:
— Ближайший пункт маршрута — Йорк. В оставшиеся сутки, мистер Уэллс, вам будет предоставлена другая каюта такого же класса. Под надежной охраной. Рекомендую вам, ради вашей же безопасности, не покидать каюту.
Вот так меня вышвырнули с этого самого «лайнера».
Глава 23Домашний арест или проводы идиота
Я провел остаток пути до Йорка в новой каюте. И Мишель — она упрямой оказалась, что твоя ослица, — все это время сидела со мной. И Готлиб тоже приходил. Сказал почему-то, что он сожалеет. И что, если мне нужна какая-нибудь помощь, то он к моим услугам. Правда, я чувствовал, что он просто из вежливости так говорит. И чтобы Мишель приятное сделать. Я тоже ему вежливо сказал: «Благодарю, Готлиб». Бывают такие слова, которые люди друг другу просто так говорят, без смысла. Вроде бы так принято. И он ушел. Потому что у меня в каюте не было места для еще одного гостя. А стоять тут уж больно неудобно.
Мишель была с ним холодна, даже не смотрела на него. Я решил, что они поссорились. Такое бывает, я знаю. В общем, он помялся немного и пошел себе. Ну а потом все как будто сговорились. Заглядывали какие-то дамы, чтобы выразить свое «восхищение». При этом они с любопытством косились на Мишель и лепетали что-то бессвязное. Один мужчина сказал, что он «корреспондент», и не желаю ли я… Тут я не успел дослушать, потому что Мишель его вышибла за дверь. Еще один пожелал мне удачи и сунул карточку с адресом отеля на Йорке. Молодая супружеская чета изъявила желание сняться со мной «на память». Честно говоря, больше всего мне бы хотелось, чтобы зашла Лив. Потому что знал, что ей сейчас одиноко. Но я стеснялся Мишель. И еще какие-то люди все шли и шли, и говорили мне что-то, и о чем-то спрашивали, расписывали дома и маршруты, а потом нам обоим эти бесконечные визиты надоели, и Мишель присказала охраннику, чтобы тот никого не пускал, кроме стюардов. И мы остались одни. Так и сидели молча. Она в кресле, а я на откидном сидении за столиком.
— Покушение на тебя — большое событие для местной публики, о нем будут говорить как минимум неделю. Ты теперь знаменит. Скрасил серые будни путешественников, — съязвила Мишель.
Я теперь могу отличать, когда она говорит серьезно, а когда шутит. Когда она шутит и при этом злится — это называется «язвить». Ну а я промолчал. Что тут скажешь… Я вообще теперь не знаю, как себя с ней вести, и зачем она со мной возится. Не люблю, когда со мной нянчатся. Я понял это недавно, когда вспоминал, как Кати или Роза делали у меня дома уборку. И сразу вспомнил, как они со мной обращались. Как с вещью. И вот теперь мне становится не слишком хорошо, когда я это чувствую, а когда мне нехорошо, я уже не терплю, как раньше, а делаю, так как мне надо. Но Мишель — не как все, и сказать ей, что мне не нравится ее поведение я не могу. Наверное, просто стесняюсь.
— Хочешь, сходим в кино? — спросила она.
— Капитан приказал мне оставаться в каюте.
— С каких пор ты такой послушный?
— С тех самых, как меня хотят прихлопнуть.
Это слово — «прихлопнуть» — я недавно услышал. И запомнил. Очень емкое понятие. Прихлопнуть можно комара, или бабочку. Потому что они маленькие. Так и меня хотели. Будто комара. И я включил музыку. Сначала Дженис. А потом ребят, которые себя почему-то «жуками» называли — так мне голос перевел. А потом других. «Катящиеся камни». В те времена музыканты какие-то странные имена себе придумывали. Но я научился не обращать внимания на названия. Слушать только музыку. Нипочем бы не подумал, как много на свете хорошей музыки. И как я раньше без нее обходился?
И Мишель сидела тихонько и в стенку перед собой смотрела. А потом ноги подобрала, и устроилась в кресле с ногами. Я видел, что ей не слишком удобно, но она все равно не уходила.