И засмеялся. По плечу меня хлопнул. Хорошо мне с ним было, такой он был простой. Жесткий, жизнью умудренный, но при этом совершенно не озлобленный. С ним я себя совсем нормальным чувствовал.
Одному в каюте сидеть было скучно, а больше на судне пойти было некуда. Капитан, когда я по коридорам без дела слонялся, сильно ругался. Балластом меня называл. И тогда я вместе с Джо на вахты ходить начал. В машинном было интересно. Всякие там блестящие штуки от палубы до самого верха. Повсюду трубы да индикаторы. По переборкам щиты разные и кабели в руку толщиной. И еще тут было светло, не в пример остальным отсекам.
Джо мне рассказывал про устройство мюонного двигателя. И про гравикомпенсаторы Попова. Да так понятно, что через пару недель я уже мог самостоятельно кожух снять и штатную профилактику провести. Даже без помощи ремонтного робота. Вот только в порядке отключения гравиконтуров немного путался. Их, если не в том порядке вырубать, запросто пожечь можно. А без гравикомпенсаторов до места долетит один корпус с кашей из нашего мяса внутри. Так Джо объяснил. Мне это знакомо было. На самолетах тоже такие штуки ставят, чтобы летчика и нежную аппаратуру во время маневров не размазало. Только у нас они крохотные, а тут — на пол-отсека.
Джо сказал, что я быстро учусь, и что у меня отличная память. Как-то это не слишком вязалось с тем, что я еще недавно все забывал через минуту. Но все равно, мне приятно было, когда он меня хвалил. Джо — он надежный был, как скала, хотя и неразговорчивый. А со мной обо всем говорил. Однажды мы даже про любовь с ним разговорились. И я признался, что мечтаю ее на Кришнагири найти. И что сразу после Земли я с компаньоном туда рвану. И там у меня обязательно будет любимая женщина.
— Странные у тебя мечты, — так мне Джо на это сказал. — Я вот раз пять думал, что нашел ее, эту самую любовь. А на поверку оказывалось, что это я просто от одиночества бегал. Знаешь, что такое одиночество?
— Мне ли не знать? Я всегда один. Даже когда вокруг люди. Я ведь не как все. С такими, как я, не слишком водиться любят.
— Это ты брось, капитан. Ты же не идиот слюнявый. А если что и повредил себе, так не по пьянке дурной. Ведь так?
И я ответил, что да. И снова «Гарпуна» своего вспомнил. Отчего-то он представлялся мне не как машина, а как живое существо. Которое я спасти не смог. Однажды ночью я даже сон увидел. Про то, как «Красный волк» меня катапультировал. Удар, перегрузка и невозможно дышать. Потом взрыв, и тишина. И я в спасательной капсуле вниз лечу, прямо в море до самого горизонта, как в огромную чашу без края. А до этого мы падали. Бесконечно долго, целую жизнь. И нас расстреливали здоровенные двухмоторные монстры. А я одно только и мог — на ручном тянуть, вяло уклоняться, да ловушки отстреливать. Потому что движок едва двадцать процентов выдавал и маневровые горели. И за нами хвост дыма в полнеба. А после ловушки закончились и гидравлика окончательно сдохла. И я проснулся. И теперь, когда про войну мне говорят, это снова со мной. И снова вижу вспышку высоко над головой. Вижу, как погиб мой самолет. Моя душа.
— Ну-ну. Не переживай так, капитан, — похлопал меня по руке Джо. — Все мы когда-нибудь оказываемся в заднице. И не все оттуда вылезаем целыми. Такая уж она сука, военная судьба…
А еще через неделю я самостоятельно провел обслуживание резервного гравикомпенсатора. Один, без чьей-либо помощи. Только Джо рядом стоял и наблюдал. Он сказал, что я способный, хоть и летчик. А они все белоручки, поголовно.
Еще Джо меня выучил петь песню со странным названием «Хучи кучи мэн». И мы с ним так здорово ее пели, и ритм руками по столу отбивали, что нас даже матросы из соседнего кубрика слушать приходили. Стояли в коридоре и слушали. А мы им еще разные вещи пели. И они научились в такт песне ногами притопывать. И тогда у нас совсем замечательно выходить стало. Даже капитан, когда меня встречал, не ругался больше. Тем более, что я теперь, как и Джо, носил рабочий комбез, так что сразу было видно: я на борту не прохлаждаюсь, потому как все рукава у меня затерты и испачканы смазкой.
Когда мы, наконец, на эту станцию у Земли прилетели, Джо мне сказал:
— Слушай, а может, плюнешь на свой контракт? Оставайся. Я из тебя в полгода второго механика сделаю.
А я подумал и честно ответил:
— У тебя в машинном здорово, но я пилот. Нравится мне это дело. Ты уж извини.
— Ну, за спрос денег не берут. Хороший ты мужик, Юджин.
И руку мне пожал. Пожатие у него — что твои тиски. На прощанье он мне половину своей коллекции на шлемный интерфейс из пилотского комплекта сбросил. «На память», так он сказал. Очень грустно мне с ним прощаться было. И что я за человек такой? С кем ни познакомлюсь, нипочем потом от сердца не оторвать.
Наших, всех синих и трясущихся, команда смешками провожала. Матросы гоготали: «С прибытием, груз». А меня все хлопали по плечу и говорили, чтобы я там «не спалился». Пока до шлюза добрался, все плечи мне отбили. Я так решил, эти парни удачи мне желают. А еще сам капитан по судовой трансляции объявил: «Счастливо, мистер Уэллс». И пилоты на меня после удивленно смотрели. Ну а я решил, что это не так и плохо, когда тебя считают «своим парнем». Пусть даже такие грубые люди, как матросы со старой дырявой лоханки. В конце концов, не их это вина, что они такие. Просто жизнь у них не сахар.
С такими мыслями я и шагнул в трубу переходного шлюза.
Глава 40Будущее Земли
Орбитальная база с громким названием «Будущее Земли» на деле оказалась старым авианосцем класса «Меркурий». Так Борислав сказал. «Я на этих гробах прожил больше, чем на поверхности. С закрытыми глазами их узнаю, — заявил он, как только мы из шлюза вышли. — Вот за этим люком направо — лифты на главные палубы. Этот радиальный коридор, где мы стоим, — минус третий уровень, одиннадцатая палуба. Направо отсеки жизнеобеспечения, налево зенитные посты. Вон на той переборке должна быть табличка с названием».
Кто-то не поленился, сходил к указанному месту.
— Замазано на хрен. Не разобрать ничего. Но табличка на месте.
— Вот. Я же говорил! Тип «Меркурий», мать его. Последнее такое корыто лет десять назад списали, — почему-то обрадовался Борислав. Будто друга встретил.
«Ностальгия у него», — так мне Дуонг сказал. Его все почему-то звали Дыней. Я почти и не разговаривал с ним на «Либерти» — он все время глотал какие-то пилюли и сидел, покачиваясь, на своей шконке, как желтокожий Будда с остекленевшими глазами.
— Ностальгия?
— Ну да. Юность вспомнил. Все мы тогда были молоды и неудержимы. Всего и забот было — отлетать задание да гудеть в городке, жизнь прожигать.
И я взглянул на Борислава по-новому. Трудно представить, что этот наполовину лысый толстяк с дряблыми щеками был когда-то юным и сильным. И даже летал.
Больше никого никуда рассматривать не пустили. С каждой стороны коридора стояло по паре охранников при оружии, и даже в легкой броне военного образца.
Тут люк открылся и нам навстречу вышел человек в летных штанах и вязаном морском свитере. Свитер я сразу узнал, у меня когда-то был такой же. Когда «Нимиц» всплывал в высоких широтах, я надевал такой же, выбираясь на верхнюю палубу подышать воздухом. Поэтому незнакомец сразу показался мне симпатичным. Особенно на фоне моих синюшных товарищей с недостающими зубами и щетинистыми рожами. Во всяком случае, он был чисто выбрит и твердо стоял на ногах.
— Добро пожаловать на борт, господа, — сказал человек. — Я Петр Крамер, ваш командир на время контракта.
— Какой, на хрен, командир! — возмутился маленький человек в задних рядах. Гербом его величали. — Я всех командиров послал, когда форму снял! У нас гражданский контракт.
И тут люк переходного шлюза за нашими спинами схлопнулся. И герметизировался. А на переборке голубой индикатор засветился, что означало вакуум. А охранники по флангам опустили лицевые пластины, и положили руки на рукояти шоковых дубинок. На всякий случай.
— Утихни, — спокойно ответил Крамер. — И чем быстрее, тем лучше. У нас тут маленькая война под видом научной экспедиции, так что воспитывать тебя некогда. Будешь нарушать дисциплину, сброшу в Восьмой ангар, и все дела.
— Что это, Восьмой ангар? — спросил кто-то.
— Законсервированный отсек. Персонал не в состоянии обслуживать всю базу — народу маловато. Он законсервирован. Оборудование снято. Ничего нет. Воздуха самый минимум, только чтобы климатизаторы не отключались. Термоизоляция обшивки местами нарушена. Из жратвы — только крысы. Они там размером с добрую кошку. Вода — конденсат и изморозь на переборках. В общем, «страна дикарей». Самое то для воспитания штрафников.
— И что — перевоспитываются?
— А то. Даже случаи людоедства зарегистрированы. Один пацифист там весь срок отсидел. Крыс жрал. Правда, зверушки в долгу не оставались — ночью отъели ему пальцы на руке.
— Понятно. Война так война, — сказал Борислав.
И все вокруг с ним согласились. Даже Герб.
— Прошу следовать за мной, господа.
Крамер развернулся на каблуках и нырнул в отъехавший в сторону люк. Весь он такой коренастый был, плотный. И топал по палубам бодро, мы едва за ним поспевали.
Народу навстречу маловато попадалось. Иногда вообще казалось, что мы тут совсем одни. Авианосец этот был здоровущий, как железный город, где вместо неба — низкие потолки. Жутковато было идти по пустым длиннющим коридорам. Только эхо наших голосов по ним и гуляло. От неровных слоев серой краски на переборках глаза уставали быстро, так что только под ноги и хотелось смотреть. Те из местных, кого мы изредка встречали, топали куда-то по своим делам и на нас смотрели без интереса. Мне даже показалось, с жалостью. А четверка охранников шла позади нас, выстроившись цепью поперек коридора.
Через систему лифтов и транспортеров мы притащились, наконец, в большой круглый зал, напоминающий кинотеатр. Только потолок больно низкий и по стенам сплошь ниши с разными надписями. Типа: «Пост жизнеобеспечения», или «Аварийно-спасательное оборудование». И пара — красных, как кровь: «Пост пожаротушения». Правда, в большинстве из ниш оборудование лет сто не включалось, потому как все пылью покрылось. А некоторые штуки с мертвыми индикаторами так и вообще наполовину разобранными стояли.