— «Красный волк» — всем. Ухожу.
— Вижу. Понял, — откликаются «Зонтики».
Тряска усиливается. Боль растет. Стискиваю зубы, чтобы не закричать. Трудно дышать.
«Вышли из зоны поражения… истечение топлива в камеру правого маневрового… система управления не действует…»
«Принял».
Небо чернеет. Тактический дисплей один за другим зажигает звезды-ориентиры. Вываливаемся на орбиту. Снижаю тягу. Сипение в глотке. Холодная струя разливается внутри. Что-то немеет в кишках — нарушена герметичность кабины. Изо всех сил стараюсь не шевелить правой стороной — кто его знает, чем может кончиться срабатывание неисправного маневрового. Отказ тактического дисплея. Пелена и муть в глазах — ориентируюсь через датчики наведения. Надеюсь, шлем Милана не поврежден.
Ковыляю к борту, словно калека. Для простого поворота вправо исполняю череду мудреных кульбитов. Шевелю тело двигателями ориентации, переворачиваюсь, потом даю импульс левым маневровым. Рыскаю, как пьяный. «Зонтики» тихонько ползут сзади. Страхуют, черти.
С приближением борта чувство бессилия возрастает. Посадочный створ гуляет справа налево и наоборот. Никак не могу погасить рысканье. Я, как горнолыжник со сломанной ногой и запорошенными снегом очками. Боль самолета терзает меня со всех сторон. Зуд вытекающего топлива — как невыносимое желание почесаться.
«Угроза взрыва правого маневрового двигателя. Рекомендации, вариант 1: Катапультирование. Вариант 2: отстрел правого маневрового».
«Принял».
Белая громада базы, кружась, растет мутным пятном. Делаю неимоверное усилие. Вы когда-нибудь пробовали оторвать себе палец?
— «Красный волк», внимание всем. Отстреливаю маневровый…
Беззвучная красная вспышка. Обжигающая боль. Рыжий обломок, кружась, улетает прочь. Вспышка! Я слепну на правый борт.
«Взрыв по правому борту. Повреждение системы наведения. Датчики наведения правого борта вышли из строя. Переключение на навигационные…»
«Принял».
Зрение частично восстанавливается. Только вижу я теперь так: все ориентиры — как на ладони. А посадочный створ — мутное пятно, что беспорядочно скачет по обзорному экрану.
— «Будущее Земли» — «Красному волку». Посадка невозможна. Угроза аварии. Переходи на вектор тридцать-восемьдесят и катапультируйся.
— «Красный волк». Ответ отрицательный. Со мной «Сурок», отстрелить его не могу.
Голоса вокруг. Я впитываю их всем телом. Авианосец беззастенчиво щупает меня, снимая с меня потоки данных.
— «Красный волк», в посадке отказано. Следуйте приказу.
Чертыхаясь, прибавляю тяги. Ковыляю по широкой дуге.
— «Красный волк», захожу вдоль борта. Прошу аварийный захват, — сиплю в пространство. Внутри детская обида. Хочется плакать.
Голос Крамера. Спокойный, как лед в стакане.
— «Красному волку». Отказ. Катапультируйся. Попытку входа в створ классифицирую как недружественные действия.
«Захват системами наведения… — тут же комментирует Триста двадцатый. — Угроза атаки…»
Я почти физически ощущаю, как сходятся на мне лучи дальномеров базы. Я упорно ползу, вихляясь, к растущему белому пятну.
— Катапультируйся… — едва слышно доносится голос Милана.
— Заткнись!
— «Красный волк», захожу с правого борта.
— Здесь «Шакал», — раздается напряженный голос Борислава. — Внешние каналы отключены. Готов открыть огонь. Требую посадки «Красного волка».
Точки «Зонтиков» со стороны основных отражателей. Даже их крохотные ракеты в упор способны повредить дорогущие чаши настолько, что стоимость ремонта снесет к чертям собачьим весь бюджет экспедиции.
Пауза. Пятно борта растет. Меня медленно сносит вверх-влево. Еще немного, и второй заход.
Голос диспетчера:
— Три ловушки по правому борту. Двигатели стоп. Приготовиться к аварийной посадке.
Оранжевые пятна мечутся, словно фонари на ветру. Резкий толчок. По касательной задеваю край ловушки. Теряя всякую ориентацию, кувыркаюсь дальше. Стиснув зубы и закрыв глаза, принуждаю себя отключиться от управления. Теперь любой импульс может размазать меня о борт или об один из множества пилонов на корме базы. Триста двадцатый начинает доклад, но я прерываю его мысленным усилием. Он послушно умолкает. Тишина густая, как мед. Потрескивание помех. Глупо умереть вот так, в тридцати метрах от дома. Замерзающий аварийный гель сочится в кабину.
— Ну что, Триста двадцатый, давай прощаться.
— Давай. Прощай, Юджин Уэллс.
Удар, который обрушивается на мое битое-перебитое тело, таков, словно я на полном ходу въехал в стену. Перешибает дыхание. Обжигающая боль гасит звезды. Внутри меня едва теплятся отдельные очаги работающего оборудования. Остальное — мертво. Не скомпенсированная ничем перегрузка вышибает к чертям систему управления. «Москито» медленно ускользает от меня.
Я тянусь к нему в последнем усилии. Не бойся. Я тебя не брошу. Мы приземлимся. Ты выживешь. Истерзанное болью существо в последний раз касается моего сознания и исчезает в безбрежной пустоте. Я остаюсь один, наглухо запечатанный в летучем гробу. Я да еще Триста двадцатый.
Отдельные индикаторы на боевой консоли еще живы. Почти все светятся рубиново-красным. Я даже не знаю, попал ли я в магнитную ловушку, или опять задел ее по касательной. Вот сейчас. Еще секунда, и я влеплюсь в борт кучей мертвого железа. Мерное тиканье таймера внутри черепа, словно холодная капель. Удара все нет. Значит, промахнулся. О борт не разобьюсь. Лететь нам теперь в полной темноте, пока воздух не кончится. Мне и Милану. И Триста двадцатому.
«Зря ты в меня влез, — говорю мысленно. — Я по жизни невезучий».
«Я создан для боя. Мне не привыкать умирать, — парирует Триста двадцатый. — Один раз я уже умер».
«Как это?»
«Меня подбили. Сергей вытащил блок моей памяти. Спас. Я живу во второй раз».
«И что — не боишься смерти? Совсем?»
«Боюсь. Еще больше, чем тогда, когда проснулся в первый раз. Я знаю, каково это — умирать».
«И каково?»
«Страшно только ожидание смерти. А сама она — раз, и все. Только сначала очень больно. Если бы не было боли, то смерть — пустяк».
«Спасибо, успокоил».
«А чего ты ждал? Чтобы я тебе стихи читал?»
«Интересно, что подумает Мишель? — некстати думаю я. — И что скажет Васу? Он же меня ждать будет. Глупо получилось…»
«С Миланом нет связи?»
«Нет».
Помолчали. Неожиданная мысль приходит в голову.
«Давай споем, а?» — говорю я.
«Ты пой. У меня и голоса-то нету», — отвечает Триста двадцатый.
Я закрываю глаза.
— Summertime, time, time,
Child, the living's easy.
Fish are jumping out
And the cotton, Lord,
Cotton's high, Lord, so high, —
тихонько мычу под нос. А в ушах моих звучит тягучая мелодия. Я отдаюсь ей и плыву по бархатным волнам. Солнце жжет глаза сквозь неплотно сомкнутые веки. Триста двадцатый поддерживает меня. Ему хорошо. Как и мне. Жизнь — глупая штука. И кончается всегда не так, как мы хотим. Как правило — вопреки тому, чего мы хотим. Так что все нормально. Нормальнее не бывает. Глупо дергаться, когда от тебя ничего не зависит.
И вдруг — «Обнаружена гравитация».
«Что?»
«Обнаружена гравитация. Есть захват посадочной ловушкой…»
Легкая дрожь ложемента. Кажется, я могу ощутить стыки на покрытии посадочной палубы, по которой нас волокут. Толчок. Фонарь съезжает в сторону. Резь в глазах. Яркий свет врывается в мою мрачную пещеру. Чьи-то руки освобождают меня из ремней. С чавканьем высвобождают из полузатопленной гелем кабины. Наверху меня сразу, как в люльку, кладут в реанимационный блок. Воздух внутри скафандра отдает аптекой. Из соседней кабины откачивают загустевший гель. Видна часть тела Милана. Кажется, задница. Он так и лежит, как упал — головой вниз. Вокруг мельтешение белых роб: пожарники с тяжеленными раструбами пеногенераторов, медики…
Дрожь палубы. Моргание предупреждающих ламп. В отсек медленно вкатывают «Москито» Борислава. Парковщик отмахивает световыми указателями, такими нелепыми в царстве вакуума. Медик надо мной показывает большой палец. Типа — «не дергайся, пацан».
Мне-то что. Нет так нет. Я и не дергаюсь. Мне даже в кайф полежать на холодке. После всего-то, что было.
Ченг машет руками, разгоняя свою коричневопузую братию по местам. Пласты обшивки безжалостно вскрываются, обнажая нежное ячеистое нутро. Кажется, угрозы взрыва нет. Атмосферные индикаторы наливаются желтым. Постепенно зеленеют. Наконец, с меня срывают шлем. Грохот и крики сразу же глушат меня. Кружится голова. Пар валит изо рта — в отсеке все еще жуткий холод.
— Как там Милан? — спрашиваю я.
— Живой. Денек полежит в восстановителе, — отвечает медик. — Ты, кстати, тоже цел. Минутку еще полежи и топай. Подкрепляющего тебе ввел. Будет голова кружиться — присядь ненадолго, пройдет. А потом сходи на обед, и как можно больше горячего.
Я с трудом разлепляю губы:
— Спасибо, док.
Когда я, наконец, выползаю из ангара на еще нетвердых ногах, меня встречают четверо охранников. Переходной люк опускается за спиной. Еще пара человек сзади.
«Угрожающая ситуация», — сообщает Триста двадцатый.
«Будто сам не вижу», — огрызаюсь я. От четверки с шоковыми дубинками исходит затаенная угроза. Сдерживаемое нетерпение. Они ждут моего неповиновения. Они не считают меня за человека. Может быть, они и правы. Я действительно не совсем человек. Господи, да что за гадство-то? Из одного дерьма в другое и без малейшей передышки…
— Юджин Уэллс, — начинает через внешний динамик один из четверки. Вся делегация полностью готова к бою. У всех опущены лицевые пластины. — За неподчинение приказу вы отправляетесь на гауптвахту. Сроком на семь дней. Следуйте за нами.
— Гауптвахта?
— Восьмой ангар, — гнусно усмехается один из тех, что сзади. Это его последние слова. Превратившись в камень, я с разворота впечатываю его в переборку. Хлесткий щелчок шлема о металл, и обмякшее тело оседает на палубу. Второй катится с перебитым коленом. Один за одним, разлетаются в сторону те, что впереди. Третий тянет ко мне свою неуклюжую дубинку. Медленно, как во сне. Я обтекаю его руку, словно вода. Стальное колено упруго бьет в пластины бронежилета. Тягучий гул, как от удара колокола доносится из глубин темно — синей фигуры. От второго удара голова охранника безжизненно мотнулась, будто шея его вдруг превратилась в тряпку.