— Мне тут тоже не хотеть быть, — говорит Никола. — Но нет ходить где. Мой не летать.
— Чтобы жить там, откуда я, летать вовсе не обязательно, — отвечаю я, думая о своем.
— Нет?
— Нет. Люди всюду разные. Есть те, кто летает. А есть те, кто хлеб растит.
— Воин тоже быть?
— Конечно. Где их нет…
— Хорошо есть. Мой воин. Прийти император, мой быть воин. Мой уметь хорошо.
Я улыбаюсь. Как быстро эти бесхитростные люди поверили в нового бога. Император для них теперь — это солнце над головой и возможность растить хлеб. Они еще не забыли свои легенды, в которых говорится, что раньше тут на холмах хлеб колосился. Без всяких там теплиц. Без крыши, просто под открытым небом. И еще пасся скот. А про крокодилов да рыбу хищную тут и знать не знали, как и про болота. Мне эти легенды Бранка рассказывала. И Мила. И другие женщины тоже. Мне не хочется их разубеждать. Вряд ли им светит что-то при Генрихе. Понаедут сюда всякие хлыщи да бездельники. Такие же, как в Плиме. Начнут по-своему все кроить. А эти люди как были без прав, так и будут. Как родители Васу на Йорке. И как сам Васу. В этом мире все так странно скроено. Иногда мне кажется, что все будто специально так устроено, чтобы люди одинокими себя ощущали.
Мы с Николой представляем собой что-то вроде патруля. Наша задача — наблюдать за западными границами Каменицы. На случай появления незваных гостей у нас есть способ подать сигнал — обычная световая ракета. Самодельная, юсы нам таких не продают. Такая ракета горит секунд пять, пока ее ветром не снесет. Мальчишки в деревне тоже на вахте. Смотрят во все глаза, таращат глазенки в мутную черноту, чтобы не пропустить вспышку. Привыкают к службе. Будущие воины. Когда пускаешь одну ракету, это значит, помощь нам нужна. И тогда через пять минут из деревни выходит отряд. Прямо как в академии нас учили — группа усиления. Если ракеты две, деревня готовится к обороне. Это значит — врагов много. Из оружия у меня мой вычищенный и смазанный пистолет в кобуре под мышкой. Но это так, на всякий случай. Как и раньше. Главное мое оружие теперь — арбалет с тетивой из искусственной нити. Бьет метров на сто. Болт в дерево уходит наполовину, ни за что не вытащить, такой он мощный. И совершенно безотказный. Ни дождь, ни грязь ему не страшны. Я целую неделю в стрельбе тренировался, пока не научился с этой штукой сносно обращаться. Да и то, больше благодаря Триста двадцатому. До местных умельцев мне далеко, они-то с детства из таких стреляют. Еще у меня мой нож. Ножи тут у всех, даже у детей. И женщины, если надо, ими не только рыбу чистить могут.
Мой скафандр тщательно отремонтировали. Зашили дыры, отмыли и вычистили. Теперь я в нем все время в поле выхожу. И каждый раз, когда не в деревне, маяк аварийный ненадолго включаю. Хотя надежды почти и нет. Я ведь тут уже месяца полтора как болтаюсь. Наши решили что я погиб, иначе давно бы уже прилетели за мной. А радио в шлеме осталось, что юсы подобрали, так что на запросы я отвечать не могу. Только и делаю, что скидываю в зенит координаты да показания автодоктора. Данные о состоянии здоровья, код сетчатки, код биочипа. Это для идентификации. А когда Триста двадцатый сообщает про самолет чужой, я маяк выключаю.
Никола что-то чует. Смотрит на небо, нюхает воздух. Ловит в ладонь дождевую воду, растирает ее пальцем. Ведет меня за собой в деревню.
— Плохо дождь идти есть. Уйти скоро. Горячий вода, — говорит он. Наверное, это он про кислотный дождь говорит. Иногда они идут с неба. Бывает, они такие сильные, что вода в лужах кипит. Потом, правда, обычный дождь с сажей эту дрянь смывает быстро. Как всякая живность в болотах при этом выживает, для меня остается большой загадкой. Однако же змей и крокодилов вокруг меньше не становится. Наверное, они в грязи прячутся. И рыба в ямах да ручьях тоже не переводится. И мошка всякая летает, как ни в чем не бывало.
Оскальзываясь в грязи, с трудом поспеваю за напарником. Никола идет так, будто под ногами у него сухой асфальт. Уверенно и без брызг из-под башмаков. Волны дождевой мороси то и дело скрывают черные холмы. Ветер налетает резкими порывами, швыряет воду в лицо. Как ни отворачивайся, все равно физиономия потом будет как у нашего кока. Вся черная. Для маскировки хорошо, вот только отмываться потом трудно. Дрянь эта так в кожу въедается — никакое мыло не помогает. И ветер — трудно к нему привыкнуть. Он тут всегда, и всегда сильный. Или еще очень сильный. Даже не верится, что я жил на планетах, где ветерок мог кожу ласкать. Местный норовит в глаза горсть песка швырнуть, до крови лицо ободрать, а то и вовсе в море тебя закинуть, будто лист сухой унести. Нет, спятил наш Генрих, точно вам говорю.
Каменица появляется внезапно. Никак не могу к ее виду привыкнуть. Только что вокруг холмы пустые были, и вдруг на них бугрятся черные валуны. Это верхушки домов тут такие, похожие на большие круглые камни. Тоже черные, не отличить от грязи, и едва из земли торчат. Остальное — внизу, под камнями. И дома, и переходы между ними. Даже площадь деревенская, и та под землей, в холме вырыта. А сверху — куски толстой слюды в земле. Для света. Новый дом строят всем миром. Начинают с большущей ямы, потом стены камнем выкладывают, ходы к другим домам пробивают. В самом конце делают крышу из стекла или слюды. По-другому тут не выжить. Обычный дом враз ураган разломает.
Я теперь живу в доме у Марко, брата Драгомира. А Бранка его жена. Я ем вместе с ними, помогаю им по хозяйству, играю с их детьми. У них два мальчика-погодка. Такие серьезные — ужас. Почти не улыбаются. Старший — Злотан, уже ходит дежурить. Смотреть, не летят ли ракеты. А я сплю в углу большой комнаты, где сложен инструмент и стоит теплогенератор. Марко настоящий богач. Теплогенератор тут не у всех есть. Трубы с водой идут от ящика с округлыми краями к соседским домам. За это соседи отдают Марко и Бранке часть своего урожая.
Почему-то я все еще стесняюсь Бранки. Наверное, это оттого, что она так и осталась для меня недоступной. Не то что остальные женщины, у которых детей нет. Драгомир увидел однажды, как я на нее смотрю, и сказал, что мне жениться пора. И что хорошие девочки в деревне подрастают, а мужей для них нет. И что я воин и сила во мне есть — вон сколько семей теперь детей от меня ждут. Только я ему сказал, чтобы он на меня не сердился. Что жениться, как тут принято, я не умею. Потому что для этого надо сначала такую женщину встретить, которая тебя полюбит. И которую ты тоже будешь любить. Больше жизни. На что Драгомир удивленно ответил:
— Чудно так есть… Какой девочка скажу, такой тебя любить быть. Крепко. Дети делать.
— Ты не понял, Драгомир. Не надо мне, чтобы по приказу меня любили.
— Зачем приказ? Крепко любить быть, — удивляется мэр.
— Нет. Я сам себе женщину найду.
Драгомир только головой качает. Не может понять, чего мне надо от жизни. Будто я сам это знать могу.
Как-то раз Бранка нечаянно разбила бутыль из стекла. Она у нее из мокрых рук выскочила и об пол грохнулась. Бранка расстроилась очень из-за этого. Но Марко свою жену все равно в сердцах поколотил. Дал ей пощечину. А рука у него — как хвост у крокодила, толстая и жилистая. Я хотел подойти и дать Марко в морду, чтобы у него так же кровь из носа побежала. Но Бранка на меня посмотрела умоляюще, так что я снова сел в угол, отвернулся и начал щель в стене мокрой глиной мазать. Но Марко мне после этого нравиться перестал. Бранка ведь хорошая и добрая. Наверное, ей вот так же кто-то в детстве приказал своего будущего мужа любить. А он ее совсем не ценит.
А потом, когда мы с ней в подвале грибы собирали, я спросил:
— Почему он тебя бьет?
— Он хороший. Добрый есть. Бить меня редко очень. Только когда я виновата быть.
— Все равно. Ни за что бы не стал с человеком жить, который тебя бьет. Это неправильно, — упрямо говорю я. — В следующий раз, если он к тебе прикоснется, я его самого побью.
— Нет. Так нет правильно. Марко хороший. Не делать ему больно.
— Но ведь он тебе делает больно!
И тут Бранка такое сказала, что я потом долго с мыслями собраться не мог.
— Я любить Марко. Он хороший быть. Даже когда бить. Все равно любить. Очень.
И всхлипнула. А я ее обнял и стал успокаивать. А она еще сильнее расплакалась. Прижалась к груди моей и носом шмыгала. А я ее по голове гладил. И от этого еще хуже было. Не умею я женщин утешать. Не получается у меня. Тогда я взял да и спел ей тихонько «Летнее время». И Бранка успокоилась. Стояла, обняв меня, и слушала завороженно.
— Ты петь как юс, — сказала она, улыбнувшись сквозь слезы.
А я все размышлял потом, когда заснуть не мог, что же это за любовь такая. Когда тебя бьют, а ты все равно человека любишь. Нипочем бы не догадался, что так странно может быть. А вот, бывает, оказывается. И Триста двадцатый тоже был озадачен. Сказал, что в отношениях двух индивидуумов не обнаружил набора чувств, присущих любящим парам. Как будто без его умных слов не видно, что Марко свою жену не любит. А вот любит ли его Бранка на самом деле или просто так у них тут положено — на кого указали, тот и мил, — поди разбери…
Глава 64Контакт с великой цивилизацией
Юсы всегда прилетают неожиданно. Как ветер стихнет, так и жди их. У них это патрулем зовется. Летают низко над землей на своих свистящих штуках. От деревни к деревне. За порядком следят. Если сержант ими командует — это плохо. Тогда солдаты делают вид, что обыски проводят, ищут запрещенные вещи или дезертиров. А на самом деле, тащат все ценное, что под руку попадется, с женщинами безобразничают. Потому как больше на бандитов похожи, а не на солдат. Если командует офицер, тогда еще хуже. Тогда делают «призыв». Это значит — ловят и увозят молодых мужчин. Каждый раз офицеры говорят про какой-то там «план», который деревня должна выполнять. Что война идет нешуточная и для защиты Земли от коварного агрессора нужны «добровольцы». За некоторых добровольцев юсы платят. Список товара дают — на выбор. А потом выдают расписку, по которой можно в комендатуре Биелины товар этот забрать. А по большей части — стараются за просто так мужчин похватать. Идти к ним добровольно никто не хочет, это ведь все равно что умереть. Парни, которых юсы забирают, потом становятся пустоглазыми и тупыми. Как куклы на веревочках дергаются, родителей своих не узнают. Что юсы велят им — то и делают. Как собаки дрессированные. А если юсов побить — беда будет. В Каменице есть две женщины. Они только одни и остались от деревни Козьяк. В той деревне тоже «призыв» делали. И много мужчин юсы похватали и фокусами своими заморозили. Как крокодильи туши в машину их грузили. И тогда народ «освободителей» своих пострелял, весь патруль под землей полег. А наутро появилась летающая машина и от деревни осталась только большая дымящаяся яма. Всего несколько человек и выжили. Почти голые разбрелись кто куда. Этим вот женщинам повезло, сумели до нас дойти. Прямо через болота. Приняла их Каменица, не дала пропасть. Так что народ зубами скрипит, а терпит. Все это мне Бранка тихонько рассказала, пока мы с ней и еще с парой парней молодых в подвале для грибов прятались. А юсы в это время в деревне хозяйничали. Ходили повсюду, чего-то роняли в теплице над нами. Бранка сидела на корточках и дрожала. Иногда беззвучно молилась, делала какие-то движения пальцами. Женщины здесь очень набожны. Живя в таком мире, поневоле поверишь в Него. Его правота и присутствие лезут из всех щелей. Еще бы: Он ведь создал на месте Земли настоящий библейский ад. В наказание за грехи человечества. А парни, что с нами были, друг на друга поглядывали и хорохорились. Договаривались, как на солдат бросятся, если те их найдут. Страх в себе давили. Тут мужчинам страх не к лицу показывать. Хотя внутри их и перекручивало.