были не пилигримы Щита, а принадлежали Хатанскому братству… значит, не одна она покинула Хатан, и всё это было по меньшей мере странно. По меньшей мере. Они насыщались, как хорошо проголодавшиеся, но довольно чужие друг другу люди. В то же время Хель готова была поклясться, что не ночь собрала их вместе, что они союзники изначально.
— Ступай, хозяин, — сказал один из монахов. — Мы сами о себе позаботимся.
И несколько монет в качестве подтверждения перекочевали в широкий рукав корчмаря. Мелко кланяясь, тот повернулся к лестнице, и Хель скорчилась в ожидании неминуемого разоблачения, но он двинулся в другую сторону и, зевнув, скрылся за звучно хлопнувшей дверью.
Компания продолжала есть, разбудив в Хели зверский аппетит (тут она придерживалась мнения давнего друга Саента: "Если не спать, то есть!"), а сама словно не чувствуя вкуса еды.
Любопытство почти подавило в Хозяйке страх, незаметно для себя она прижалась лбом к прохладному дереву, пытаясь разглядеть и запомнить, а также оценить, насколько можно, каждого из незнакомцев. Купец напоминал Базена (сердце тускло сжалось от запоздалой вины) и судя по шитью на одежде, принадлежал Цеху ювелиров, с плоским лицом и длинными усами жителя Среднего Закенья, и на этом лице выделялись, узкие, злые, как у ястреба, глаза. Хель никогда не видела его раньше. Особа, оседлавшая купца, была пышной девицей весьма определенных занятий, в меру глупой по виду, чтобы не сказать больше, и ни к каким выводам относительно нее Хель не пришла. Наемники, как заметила Хель сразу же, были без гербов, но выглядели достаточно состоятельно, чтобы новой службы не искать, о чём говорила и лежащая на столе между ними кучка серебра. А впрочем, они могли быть и на службе у купца, и тогда гербов им не полагалось. А шрамы на лицах и тяжелые мечи указывали на их профессию вполне ясно. Монахи сидели спиной к свету, в надвинутых капюшонах, так что Хозяйке видны были только хищные бритые подбородки и очень белые руки, берущие еду. От них исходила наибольшая угроза. В какой-то момент Хозяйке почудилось даже, что они догадываются о ее присутствии, но хватило ума не шевельнуться. Время точно застыло, точась по капле, и ничего могло не произойти до утра. Но тут один из монахов сдернул капюшон, открыв узкое мальчишечье лицо в обрамлении темных волос. Хель впилась в него взглядом: припухлые щёки, раскосые глаза, полный и капризный слегка искривленный рот… память не помнила его и в то же время подсказывала, что знает, и предостерегала… Холодная волна пронизала тело Хели. Щенку было лет восемнадцать, они никогда раньше не встречались. Золотисто-красный отблеск тронул нежную щёку, когда он потянулся с грациозным изяществом выходящего из ножен клинка:
— Отправь свою б…, Шедд. Я хочу спросить кое-что.
Купец одарил юношу снисходительным взглядом и стряхнул девицу с колена:
— Поди спать, милая. Я после приду.
Лицо девицы сморщилось, но она, наученная горьким опытом, промолчала. И ушла, зевая, едва не наступив на Хель и вовсе ее не заметив.
— Может, отложим любопытство на другое время? — спросил один из монахов.
— Мы достаточно откладывали. Мне надоело ходить с завязанными глазами.
— Сражения выигрывает осторожность.
Юноша вспыхнул.
— Десять лет вы твердите мне об осторожности. И не делаете ничего, чтобы приблизиться к цели!
В этот миг он сделался глубоко приятен Хели, какова бы ни была эта цель. Он рвался в бой и требовал прямого ответа вопреки малодушной трусости, как она сама когда-то. Терпение, лицемерие и расчет — непременные спутники власти и взрослости, и иногда она ненавидела себя за них. Сочувствие и понимание явились непрошеными, но Хозяйка не мучилась виной, а с глубоким вниманием продолжала следить за разыгрывающейся перед ней сценой — перед единственным непрошеным зрителем. Она бы не ушла теперь, чем бы это ни грозило.
— Ты зря обвиняешь нас в бездействии. Всё это время мы собираем силы и ищем пути.
— Мы перепробовали все обычные средства, — вмешался другой монах. У него был особенный, сипящий голос — точно под капюшоном скрывалась змея.
— Но всё нужно делать в свое время и в своем месте. Ее не взяли стрела и яд, не помогло предательство…
— Так может, она неуязвима?!
Сиплый рассмеялся:
— Юноша, ты непоправимо горяч.
— Это пройдет с годами… Если уцелеешь.
В словах служителя Предка прозвучала столь откровенная насмешка, что юноша схватился за клинок.
— Вспомни, чье имя ты носишь, и успокойся! — повелел монах.
Юноша неохотно отпустил рукоять.
— Я помню, чье имя я ношу, но и вы вспомните имя Имрира, сына…
— Тише, — сказал ювелир. — Я не хочу неприятностей. Что ты хочешь знать?
— Почему мы свернули к Ландейлу?
— У мастера Шедда там дела, — объяснил сиплый. — Большая цель — большие деньги. Ведь господин не хочет ходить пешком и есть гнилую брюкву?
— Не хочу.
Служители Предка коротко посмеялись. Всё это время Хель пыталась узнать их по жестам и голосам. Даже если не видно лиц, сущность человека настолько впечатана в жесты и голос, что ее невозможно подделать, особенно теперь, когда они не опасались, что их кто-либо видит. Но узнавание не приходило.
— А потом мы отправимся за Кену. Думаю, настало время призвать тех, что служили вашему отцу. И тогда даже силы Сумрака не спасут ее от возмездия.
Мастер Шедд нахмурился:
— Я не хотел бы навлечь на землю древнее проклятие.
— Предок защищал нас до сих пор и охранит впредь. Надеюсь, вы не сомневаетесь? — сказал серв опасным голосом.
"Сомнение равно ереси, а ересь должна быть уничтожена," — вспомнила Хель древнюю храмовую формулу, и ледяная веревка скользнула вдоль спины и по рукам и ногам. Только теперь Хозяйка осознала, что уже долгое время стоит на коленях на холодном полу, стынью тянет из коридора, тело закоченело и не в состоянии разогнуться. Благо, отодвинулся панический страх. Но грозил вернуться.
— Не сомневаюсь, — Шедд отвел глаза. — Да и решать не мне.
Под всеми взглядами юноша выпрямился, румянец медленно сполз с припухшего лица, глаза сделались огромными и задумчивыми.
— Ты торопился, — подкусил сиплый, и весь гнев, смешанный со страхом, обрушился на него.
— Да! А вы твердили мне о терпении, заклиная именем Предка и именем отца. И я хорошо помню, чьи имена я ношу. Я, Имрир, барон Тинтажельский, двадцать девятый Консул Двуречья по праву рода и крови. И придет время, когда я произнесу эти имена не перед горсткой заговорщиков, а перед всем Двуречьем, отбив его у захватчиков собственным мечом!
Музыкант играет вальс, и он не видит ничего.
Он стоит, к стволу березовому прислонясь плечами,
И березовые ветки вместо пальцев у него,
А глаза его березовые строги и печальны.
Солнце догорело, и в потемневших стеклах отразилось мое лицо и вишневая капля на деке скрипки. Я ушел в музыку с головой. Я перестал слышать завывание ветра в трубе и перестал чувствовать отвыкшим подбородком лакированное дерево инструмента. Волна музыки уносила меня в неведомые земли: дальше Кены, дальше Лучесветных гор, дальше Западного и Южного моря.
Кшиш выструился из угла и с тихим мявом налег на дверь. Боевой охотничий кот был подарен мне послами из далекого северного города Туле. Он еще плохо обучен, но слышит куда лучше меня и никогда не задумывается.
Я со вздохом убрал скрипку в тусклый бархат. Идут гости. В дверь поскреблись. Кшиш отошел и гордо сел, свеся язык на рыжий подбородок. Появился мальчик-паж, из того же Туле, Халка, и (не дав ему и слова сказать) верховник ратушной стражи Каен. Был он лицом красен и ворот сагума распустил: не иначе, как только что прикладывался к хмельному ландейлскому пиву.
— Господин наместник! — выдохнул верховник, распространяя густой ячменный дух. Кшиш брезгливо фыркнул и отполз к моим ногам. — От ворот вестник. Какая-то бродяжка вас добивается. Твердит, что с важным посланием. По одежде вроде из бла-ародных, но пообтрепалась и пешая. Что делать, господин наместник?
У Халки язык от любопытства свесился не хуже чем у кшиша. Надо ему объяснить, как себя ведут. Мысли в голову лезут ну совсем глупые. Не ждал я посланника, тем более женщину. Или у кого-то в столице ум за разум заходит? Но Хель… Всё же они разбудили мое любопытство. Да и спать еще не хотелось.
— Ведите!
Стражник с сопением исчез за дверью. Халка остался, уже привычно дожидаясь приказов. Я положил ладонь на его пушистый затылок:
— Иди спать.
Всё равно ведь не пойдет, идолище любопытное. Ну, так и есть.
— А можно, я тут посижу?
Мальчишка забрался с ногами в кресло, свернулся в клубок, стараясь занимать как можно меньше места, чтобы, отвлекаясь от мыслей, я не заметил его и таки не прогнал. Когда-нибудь на его месте будет мой собственный сын, свернётся в кресле калачиком и станет дожидаться одобрительного или строгого взгляда. А еще я буду учить его всему, что умею сам, и мы никогда-никогда не будем расставаться.
Отчего-то, должно быть, сквозняка, меня начало трясти. Я бесцельно мерил покой от стола с зажженной свечкой до окна, от окна до походной кровати, от нее к креслу, от кресла к очагу, а от него снова к столу, где от свечки уже рябило в глазах. И снова по этому безумному треугольнику, отчаянно прислушиваясь, не раздадутся ли шаги в коридоре. В который раз оказавшись у окна, я сковырнул и стал грызть горьковатую наледь, стоя спиной, чтобы глупый мальчишка, сохрани Милосердная, не последовал когда-нибудь моему примеру.
Кшиш с мявом кинулся к двери.
Через минуту в нее деликатно постучали, насколько могут быть деликатны стражники, и сразу вломились Каен и еще двое с гербом Ландейла, внося запахи кожи и мороза, между ними шла женщина. Дыхание комом сбилось у меня в горле, а потом прянуло к животу.
— Метель подходит, господин наместник, — сказал Каен. — Подложить дровишек?
Я жестом отправил их. Если бы они задержались на мгновение, я бы заорал и топнул ногой. У двери Каен поклонился: