«Киликийское царство XIII–XIV веков как один из центров духовной жизни всего человечества. Армения во второй половине средневековья сумела создать на Востоке очаг истинной культуры, выдерживая одна борьбу со всей Азией»[186].
В городах Киликии, Тарсе, Сисе, в портах Аясе и Мерсине, в Селевкии, в горном гнезде Зейтуне шла типичная жизнь средневековья. Бросали якоря корабли «из Генуи, Венеции, Нима, Монпелье, Севильи, Брюгге, Лондона, Мессины, с Майорки, с Крита, из Турции» [187]. Но, переняв европейские обычаи, одежду и имена, армяне сохранили прежнюю общественную структуру, и, например, под их средневековыми коннетаблями и сенешалями скрывались в сущности национально-армянские наследственные звания «спарапетов» и «азарапетов», переходившие из рода в род. Высокое искусство миниатюры, живопись, поэзия, ремесло процветали в Киликии; множество рукописей, увезенных армянами со своей родины, было спасено от истребления. Искусство музыки ценилось в Киликии так высоко, что «специалист по пению имел звание философа, то есть любомудра»[188]. О киликийском периоде армянской истории есть обстоятельный роман дореволюционного армянского писателя Дзеренца «Торос, сын Леона»[189].
Можно сказать, что в 1375 году, с падением Киликии, прекратилась история Армении как самостоятельного государства, для того чтобы снова начаться уже в XX веке, с 1920 года, как история советской республики Армении.
Мы уже видели, как в древности разрывали Армению на части Парфия и Рим, Персия и Византия. В 1453 году Византия пала, и на ее месте возникло новое государство — Османская Турция[190]. А немного позднее, в 1502 году, произошла перемена в соседней стране, Персии: ардебильский шах Севефи захватил власть в Персии, создав новую династию — Севефидскую. Армянское крестьянство очутилось по обе стороны границы. Когда между двумя государствами, Османской Турцией и Севефидской Персией, враждебными друг другу, вспыхивает в начале семнадцатого столетия война, продолжавшаяся тридцать пять лет, она становится братоубийственной бойней для армян, вынужденных сражаться с обеих сторон и физически истреблять друг друга.
Лишь в первой половине XIX века (с 1828 года), когда часть Армении вошла в состав России, начинается для армян новая эпоха развития народа. Но только после Великой Октябрьской революции, со дня провозглашения Армении Советской Социалистической Республикой, армянский народ познал свободу и счастье.
Археологические прогулки
Гарни и пещерный монастырь Гехард
Над ущельем Гарни (древнего Азата) стоит замок, «сильная крепость», по словам Моисея Хоренского. Там десять веков назад, в такую же осень, измученная ревностью, часами глядела на двинскую дорогу царица Саакануйш, тоскующая жена Ашота Железного. Послушаем эпический рассказ Мурацана:
«Грозна и величественна была природа вокруг плоскогорья, увенчанного крепостью. Гигантские скалы, причудливые утесы, страшные пропасти, глубокие ущелья, прекрасные горы с гордыми зубцами вершин — все это простиралось от ближайших окрестностей крепости до самого горизонта. Перед крепостью, стремясь с высоты, мчались вспененные воды потока, впадающего в реку Азат. Прорвавшись сквозь теснину, они соединялись с другой рекой и, лениво змеясь, выбегали на просторную долину Двина, орошая и питая прохладой сады Востана… С севера, кроме полукруглых стен и башен, нависали скалы, которые вдали сливались с горой Гег. С востока и запада крепость была защищена стенами и башнями, сложенными из гладко обтесанных глыб базальта, скрепленных свинцом и железом… На юго-восточном холме, почти у крепостных пределов, как поднебесные великаны, высились мрачные строения царского замка с зубчатыми башнями и великолепный летний дворец Трдата, портики которого поддерживались двадцатью четырьмя высокими ионическими колоннами. Еще целы были статуи и высокие резные своды дворца — произведения римского искусства. Из-под его портиков, как на ладони, виднелись замок с жилыми помещениями и караульными и суровая красота окрестности».
Чтобы так ясно представить себе эти портики дворца Трдата I, построенного в I веке нашей эры, и этот вид сквозь них на все четыре стороны ущелья, Григор Тер-Ованнисян (Мурацан) пешком прошел из Еревана мимо крохотного озерца Тохмакан-лич, мимо покинутых на летнее кочевье селений, мимо высокой деревушки Толк, а оттуда — в большое селение Верхний Гарни. Он лазил по скалам и пещерам, брал в руки серые куски базальта, ища в них секрета их тёски и сшивки, находя следы железных и свинцовых креплений. Он миновал свергающийся вниз водопад, горное гнездо Гохт, вьючную тропу и вступил в узкий, высеченный в скале каменный проход, по которому добрался до знаменитого пещерного, или «вдовьего», монастыря «Айриванка», иначе «Гехарда» («Монастыря святого копья»). Так армянский классик Мурацан воскресил по обломкам далекое прошлое.
Мы пройдем с читателем по тем же обломкам, которые остались и от храма и от крепости, но к Верхнему Гарни мы приблизимся не со стороны Еревана, а оттуда, куда без конца глядели воспаленные от слез и бессонницы глаза ревнивой царицы Саакануйш, — со стороны древней двинской дороги.
Поднимаемся, поднимаемся, — и вот мы на залитой солнцем площади. Солнце придает всему ущелью вокруг слоистую, трехмерную выпуклость; оно вызывает целый букет оттенков у одной-единственной краски, которую мы зовем одним-единственным словом — «тень»: краски, производной от силуэта той вещи, на которую под разными углами упало солнце. Складки ущелья, где растет лес, полны синей, сине-черной, бархатной тени; глубины ущелья, где клубится река, полны тени дымчатой, редеющей; сизая острая тень легла от скал на песок; серая тень, разорванная, как кружево, качается от дерева. И прямо перед глазами лежат тени от развалин, словно нарисованные коричневым, переходящим в золото, карандашом. Хочется рассказать об игре этой единственной «бесцветной» краски потому, что она создает для вас очень яркое чувство глубины.
Мир, куда вы попали, очень глубок; он глубок и во времени и в пространстве, он схватывается глазами и чувством не на плоскости, а многослойно, как если бы вы глядели на него в стереоскоп.
На земле, усаженной абрикосами, среди современных следов чьего-то заботливого хозяйничания — вспаханной грядки, забытого ведерка, воткнутой в землю лопаты — встают перед вами развалины — чисто выраженный коринфский стиль в его кульминации, но с примесью восточных мотивов. Сохранился фундамент небольшого центрального зала, к нему ведут ступени. Справа и слева от входа — широкие плиты. На них высечены фигуры атлетов, толстые и округлые, но исполненные резкой и грубой силы. Вокруг стоит и лежит множество плит, орнаментов, колонн, частей фронтона и капителей. Отломанный угол фронтона с двойным рядом капилляров и богатейшей растительной отделкой сохранился целиком.
Гехард — монастырь, высеченный в скале. Главное здание построено в XIII веке; пещерный, внутренний монастырь, весь из монолита, — немногим раньше. Чтобы сейчас добраться до входа в него, нужно лезть по камням. В монастыре три этажа необыкновенной красоты, свет падает через круглое отверстие в куполе.
Памятники Аштаракского и Эчмиадзинского районов
От Еревана Аштарак отстоит в 18 километрах по прямой к северо-западу. Он лежит на реке Касах, у южного склона Арагаца, а эти склоны были густо заселены с древнейших времен, и не только заселены, — здесь шла большая, культурная жизнь. В VIII веке до нашей эры халдоурартские цари покорили жившие тут племена и оставили об этом так называемые «ванские надписи» — клинописи на камнях здешних селений. Какие названия встречаются на карте! К юго-западу от Аштарака село Шамирам, Семирамида, — по имени древней вавилонской царицы; выше над ним — Арудж, или Талиш, где сохранилась урартская надпись; еще выше Кош, или Кох. Сама этимология имен говорит о древности, о живучести названий, державшихся за эти места около трех тысячелетий. От Аштарака до Шамирам вся местность полна следов родового строя Армении. От Шамирам до Коша, пишут археологи, «мензирами, кромлехами и долменами усеяно все поле»[191]. Интересно было бы взять в руки карту и пешком идти от деревни к деревне, погружаясь в этот мир отдаленнейшей, первобытной старины. Ведь в самом деле и по шоссе от Аштарака на Апаран и вокруг этого шоссе нет, кажется, деревни, где не нашлось бы, на что поглядеть. Кромлехи и долмены есть в деревнях Воскеваз, Ошакан, Дягир, Кош, Талиш; клинописи — в Талише; остатки старых погребений, постоялых дворов, крепостных стен — в Парби, Оргове, Мугни, Ошакане, Егварде, Амберде; пещеры — в Карби, Вараджаларе, Оганаванке, Сагмосаванке, Терси… В селе Ахце мы спускаемся в склеп IV века, крыша которого на уровне земли. В нем надгробные плиты, на стенах барельеф: птицы, клюющие виноград; человек с распростертыми руками, на которого набросились львы. Странные, сильные очертания стремятся передать вам о каких-то душевных символах, о жизни, прожитой в борьбе с большими страстями. По свидетельству историков, здесь похоронены кости армянских аршакидских царей, вырытые персами из родовых могил и отбитые армянами. В селе Уджан входим в пещеру с еще более древними барельефами; в селе Парби смотрим одну из старейших христианских базилик. Это IV–V века, прямоугольные, простые строения, темные, вытянутые в длину; их можно увидеть во многих местах Армении; есть одна и наверху, в Апаране; иной раз на их крыше — нехитрое подобие колокольни, поставленное в более позднее время. Из Парби родом историк V века Лазарь Парбский. Множество крепостей и дворцов, древних и средневековых, — только имей терпение карабкаться по скользким, обтянутым мхом камням, вспугивая свернувшихся ужей. Древние бойницы, подземные ходы — для людей и для родника, протоптанные в скале дорожки, — сколько поколений оставило тут отпечатки своих ног! И огромное число старых церквей и храмиков, жемчужинок армянской архитектуры.
Вот одно из самых современных сел, нарядное, с богатейшим колхозом, — село Егвард, на всю республику славное своей пшеницей. Стоит оно под высокой горой, когда-то названной персами «Разорванное чрево», — потому, вероятно, что с древнейших времен эта гора была изрезана каналами, и в остатке кратера с прорванным краем устроено искусственное водохранилище. Возле нее, рядом с современными светлыми колхозными домами, можно увидеть три эпохи армянской архитектуры: остатки первобытного поселения, древнего кладбища; суровая линия базилики VI века Катугике («Кафедральной»), на восьми колоннах из обтесанных плит, полуразрушенная, как разрушена и соседка ее, церквушка того же века. В трех километрах от села — их современник, храм Заравор («Могущественный»), с орнаментом на карнизе, с виноградными гроздьями и плодами граната, высеченными вокруг окна, с обвалившимся куполом. Если б могли эти трое перекинуться словом-другим, они прошамкали бы зияющими ртами своих развалин о суровом блеске своего времени, о строительстве VI–VII веков, назвав самозванкой, легкомысленной вертушкой, модницей стоящую среди них изящную церковь Астватцацин («Богородицы»), лучшую из армянских церквей начала XIV века.
Есть еще один памятник в Аштаракском районе, о котором хочется поговорить особо. На южном склоне Арагаца сохранилась крепость, так и называющаяся армянским словом «крепость» — Амберд. На треугольном мыску, над речками Амберд и Архашен, стоит она свидетелем эпохи Багратидов, с башнями замка в северо-западном углу, с тайным подземным ходом в юго-западном. Однако не об этой крепости идет речь. Выше над нею и над левым берегом реки Архашен есть камни с высеченными на них рукою древнейшего человека грубыми фигурами рыб. Это так называемые «вишапы». Откуда они дошли до нас? О каких странных мифах и представлениях говорят они нашему времени языком своих древних дней? Тайна окутывает эти вишапы, веющие странной силой и чем-то первично-наглядным, как первая буква, вышедшая из-под пальцев ребенка, первое «А», которое он рисует домиком с перекладиной. Что же рисует очертание вишапа? Вместо чего тут рыба? Какое понятие живет в ней неотделимо от образа?
Первые христиане в катакомбах Рима чертили рыб на стене, но вишапы древнее христианских символов, древнее нашей эры. Археологи думают, что вишап дошел к нам от времени, когда существовал культ воды. Древнейший из культов, он был естественным для Армении, где во все века ее жизни и в наши дни условием всего, что можно получить из почвы, является искусно найденная, проведенная, собранная, запруженная вода.
Но память подсказывает вам другой, более сложный образ — образ великого философа из Милета, одного из «семи мудрецов» античного мира, Фалеса [192], в VII веке до нашей эры, примерно в эпоху создания вишапов, сказавшего о воде, что она — первооснова всего живого. Невольно кажется, что философский тезис Фалеса «вода — первоисток бытия» лег в основу культа воды, забредя в Армению из Малой Азии, от которой сюда рукой подать.
В Эчмиадзинском районе надо посетить Звартноц[193], побывать у истоков армянской архитектуры. В куще дерев — вход на территорию «Храма бдящих сил». О построении его рассказывают историки: Себеос в VII веке, Асохик в X–XI веках, Самвел Анеци в XII веке. Цитаты из них можно прочесть в музее. Под ярким, прямым солнцем, охлажденным осенним ветром, в рыжей земле, побуревшей траве, неподвижно четкие лежат древние плиты круглого храма с его ясным и видным глазу фундаментом. Светский орнамент, впервые появившийся на церковном сооружении именно в Звартноце, — листья винограда. За фундаментом храма — раскопанная баня, сбоку длинные ряды дворцовых палат, покои католикоса, зал заседаний, трапезная, пристроенный уголок, где расположился музей, в котором собрано все, что раскопано в Звартноце. Вы останавливаетесь против большого барельефа, изображающего бородатого серьезного человека с тяпкой и лопатой в руках — инструментами виноградарства. Это Ованнес, главный мастер-строитель храма, о котором чудесно рассказал в поэме советский армянский лирик Гехам Сарян[194].
Старый хранитель музея Асатур Ованнесян служит здесь уже двадцать пять лет. Он когда-то работал с Н. Я. Марром, стал знающим человеком, усвоил термины археологии, и в Армении полушутя, полусерьезно старика зовут «профессором». Внизу, под землей, сохранились развалины древнейшей часовенки. Старухи армянки, еще соблюдающие обряды религии, упрямо налепляют там свечки и вешают платочки. Когда мы наклонились посмотреть часовню, одна такая свечка мерцала внизу. Старик сторож вдруг юношеским движением соскочил вниз, потушил о камень свечу и, подняв к нам старое смеющееся лицо, почти цитатно сказал по-армянски: «Когда солнца нет — пальто надо, когда солнце есть — пальто не надо!» Солнцем взошла над Арменией новая советская действительность.
По берегам Севана
Попробуем забыть о красотах, окружающих нас на высокогорном озере Севан, и вместе с каким-нибудь археологом совершим прогулку по берегу, — «слепую прогулку», как назвал бы ее обыкновенный турист, потому что не придется глядеть на красоту озера и гор, меняющуюся с каждой извилистой частью шоссе, а только на «предметы археологии». Вышли мы из машины в селении Севан (бывшая Еленовка), где шоссе разветвляется налево (на север) и направо (на юго-восток). Мы отправляемся направо, к городу Нор-Баязету.
«Около берега, на протяжении большем одной версты, тянется ряд каменистых, из лавы, возвышений. Эти-то возвышения служили приютом человеку. Высоты, наиболее значительные, играли роль главных укреплений; самые высокие части их обложены глыбами лавы в виде стен; иногда стены из лавы окаймляют возвышения в два ряда; правильно выложенные стены тянутся от одних холмов к другим на протяжении нескольких саженей… Большая часть стен (до нескольких квадратных верст) уже сильно разрушена. Между стенами в открытых пространствах было жилье; от него остались груды камней в виде четырехугольников и ямы. В верхних слоях почвы, состоящей из чернозема и золы, находятся кости различных животных — лошади, коровы, овцы, а также благородного оленя» [195].
Делая в этих местах раскопки осенью 1879 года, археолог нашел в них три сасанидские монеты, чеканенные при Сапуре I, в 238–269 годах нашей эры.
Дальше, возле деревни Ордаклу, — большая доисторическая пещера; на крутом берегу — развалины крепости; в селении Айриванк — древнейший монастырь, давший свое имя селению, а разбойникам, хозяйничавшим тут в прошлом веке, — своеобразную «резиденцию», где они укрывали коней, награбленное и укрывались сами. Здесь узкую береговую полосу стеной закрывает с запада высокая гора Уч-Тапалар[196], к югу от деревни Ачкала встают три громадные усеченные вершины, на одной из которых — часовня, куда за исцелением болезней когда-то двигались с разных концов Армении паломники. В озеро врезается мыс Норадуз, а навстречу ему, с той стороны Севана, острым концом возвышается мыс Ада-Тапа. Эти два мыса, охватывающие озеро, как две застежки пояса, представляют собою два конца седловины, залитой водою. Не доходя до мыса Норадуз, в нескольких километрах на юг, — один из самых замечательных феноменов природы:
«Песчаная гора… над уровнем озера в 300–400 футов. Потоки воды промыли себе скаты… Подмытые водой слои приняли форму фантастических строений, фронтонов, беседок; иногда размытые слоистые отложения имеют форму мечетей и башен, которые разрисованы поперек красивыми слоями песчано-глинистых отложений» [197].
Это приют доисторического человека. Если подплыть сюда на лодке и проникнуть внутрь, найдешь много пещер с нишами, камни, заменявшие жернова; был здесь найден в прошлом веке и обломок железа, по-видимому от котла. До деревни Шоржа (над мысом Ада-Тапа) с востока еще есть дорога, минующая прибрежные деревни на южном берегу, с заездом в районный центр Басаргечар, родину президента Академии наук Армянской ССР В. А. Амбарцумяна; дальше — заболоченное маленькое озеро Гилли; но, уже начиная с деревни Шоржа и до крайней северной точки озера Цовагюх, вообще по берегу почти нельзя пробраться: он обрывист и прорезан узкими, острыми ущельями, уходящими вниз, как трещины в стенах старой каменной крепости. Таково это озеро для путешественника-археолога, со всем богатством памяток, оставленных человеком на протяжении его бытия, с доисторических дней и доныне. Нельзя даже сказать, что озеро с его неприступным восточным берегом исследовано хотя бы наполовину. Здесь возможно еще много находок. В 1934 году Эрмитаж совместно с Институтом истории и материальной культуры Армении вел работу на берегу Севана, возле Колагерана, где стоит древняя урартская крепость с надписью на скале, произвел съемку и основательные раскопки, давшие много предметов урартского времени[198].
Ани
Ани оставляет единственное в своем роде впечатление, и его хорошо бы сравнить с посещением другого откопанного города — античной Помпеи. Там подчищенный и даже как бы вылизанный археологами и туристами город-музей с мертвыми колоннами у входа в мертвые стены, с сохранившейся на стенах глазурью черно-красных фресок в виде летящих женщин в развевающихся вуалях, с ровными рядами фундаментов и мелкой россыпью квадратных камешков стенной мозаики в уголке, словно нарочно заготовленной для того, чтобы турист забрал себе несколько кусочков на память; с застывшими окаменелостями — человеческими фигурами, собаками, залитыми лавой и ставшими лавой, — под витринами. В Помпее все стало экспонатами. Искать там социальные контрасты просто не приходит в голову, — кажется, будто жизнь каждого помпейца — это квадратная вилла с вазой в саду, с чудесными фресками на стенах, — так строилось музейное дело на Западе! Но город Ани в том виде, в каком он показывался туристу после революции, — это разрез конкретно исторической жизни средних веков со всеми ее классовыми и социальными противоречиями. «Маленький Ани, последнее убежище армянской государственной мысли в коренной Армении, стоит перед нами, как живой, с вещественными документами его былой жизни», — говорит Марр. Весь он — на высокой треугольной площадке, между слиянием рек Ахурян и Аладжи (или Алаза). Высокие речные ущелья защищают его с юго-запада, а на юго-востоке и северо-западе стоит стена массивной кладки из тесаных камней, построенная в 964 году. Здесь, в этом треугольнике, — наиболее древняя часть Ани, исконный армянский стиль, еще не измененный влиянием многочисленных завоевателей. Сохранились развалины здания, по-видимому судилища, — обнажена внутренность его зала в низких и толстых колоннах, поддерживающих арки полукруглых сводов на мощных плитах-подушках. Царь Смбат, сын и преемник Ашота, построил позднее вторую стену вокруг новой части города; круглые башни этой Смбатовой стены и встретили нас ночью, когда мы поднимались к Ани. Самые старые из сохранившихся памятников, кроме стены Ашота и судилища, — это знаменитый крест-камень (хачкар) 952 года и несколько церквей, из которых наиболее известен Собор богоматери. Он типичен по своей кладке, описанной профессором Стржиговским: залит внутри стен цементом со щебнем, а снаружи облицован прекрасными тесаными плитами; прямоугольное здание, в венке ажурных наружных полуколонн и фальшивых арок, с узкими щелями окон, отделанных рамками тончайшего орнамента, и до сих пор остается образцом замечательного зодчества для армянских архитекторов. Потом Ани последовательно переходит из рук в руки: византийских правителей, мусульманской династии Шеддадидов, грузинских царей, ставленников Грузии, армянских князей Захаридов, и позднее — монгольских завоевателей.
Каждый новый хозяин накладывает на Ани свою печать. Рядом с христианскими церквами появляются мечети и минареты, мавританские мотивы вторгаются в орнамент грузинской фрески, и надписи входят в церкви, сама орнаментация делается все сложнее, богаче и многостильней, вбирая в себя новые элементы. А город растет и растет, улицы мостятся, проводится издалека водопровод, о присутствии которого говорят многочисленные ниши-раковинки на улицах и перекрестках; семь прекрасных каменных мостов перекидываются через реку Ахурян. Вырастает ремесленная и торговая часть, кварталы ремесленников, кузнечные, кожевенные, плотничьи, седельные, оружейные и котельные ряды. Вместе с торговым ростом Ани растет его богатство, резче становятся социальные противоречия, дороже каждый клочок земли на маленькой площади Ани. Историки-летописцы анийского периода сохранили для нас сведения о паразитической роскоши «верхушки» анийского населения, о жизни которой они говорят, как библейские пророки о Содоме и Гоморре. Богатые анийцы и особенно анийки были так изнежены и ленивы, что каждая мелочь подавалась им рабами и служанками; они не слезали с носилок и колесниц даже для того, чтобы войти в церковь, а приказывали выносить к ним евангелие из церкви. Город Ани гремел своей музыкой, театральными зрелищами, непрерывными пиршествами; он славился красотой своих женщин. Когда аскеты-монахи приходили в Ани, чтоб образумить «детей гибели», анийцы вытворяли над ними почти «эллинские» (по остроумию) шутки. У них имелось два аналоя — высокий и низкий. Когда появлялся высокий монах-обличитель, ему тотчас ставили низкий аналой, на котором ему трудно было прочесть письмена евангелия; когда монах-обличитель был низенький, ему ставили высокий аналой, до которого он не мог дотянуться, чтобы заглянуть в евангелие. Покуда шутил, пировал, пил и пел паразитический Ани, другая часть населения надрывалась в непрерывном труде. Окраина города Ани напоминает опустелую окраину Гориса в Зангезуре. Городская беднота, люди простые и незнатные жили, за неимением «жилплощади», в земляных норах, в выемках и пещерах, сохранившихся и до сих пор. Жалкие остатки их быта наряду с дворцовым великолепием главных кварталов говорят лучше всякой летописи о социальном облике средневекового Ани. В 1319 году, по словам летописцев, Ани пострадал от сильного землетрясения. Анийцы, оставшиеся в живых от нашествия монгольских полчищ и после катастрофы, разбрелись во все страны мира, и потомки их оказались впоследствии у нас в Крыму, в Нахичевани на Дону, в Григориополе, а за рубежом — в Польше, Румынии и других странах.