Первые километры
В Норашене опять садимся в машину.
Круто изменяется облик земли. Горы отходят вам за спину и теряются где-то по правую сторону горизонта. Умолкает Аракс: черные его кольца, словно кольца гремучей змеи, пропадают в песках и скалах. Слева, осеняя стремительный путь ваш в долину, всплывают две сахарные головы Большого и Малого Арарата. Вы еще мчитесь по земле Нахичеванской АССР, мимо азербайджанской деревни Садарак, славной своими педагогами и своей средней школой, созданной руками колхозников. Но вот граница между Нахичеванской АССР и Арменией. Дорога поворачивает к самому сердцу республики, она идет по ее плодороднейшей земле — долине Арарата.
Осень, скудные краски пожелтевшей равнины: охра, киноварь, реже кармин; в отчетливой ясности лежат слоями до горизонта волнистые линии холмов, видные в своих трех измерениях, как в стереоскоп. Одинокие свечи деревьев, пирамидальный тополь, кудрявая зелень за глинобитной оградой, на углы которой, словно греясь на солнце и добавляя густоты к коричневому тону земли, надеты круглые, как головы, глиняные пустые горшки. Буйвол на дороге, сине-черный, с мокрыми ноздрями, мохнатый, уставил длинную морду, собираясь взреветь. Стадо в облаке пыли, и старый пастух в папахе за ним, прямой и высокий, как тополь. А на небе таким же четким облачком, как эта пыль, стоят без движения облака, взбитые, белые; и в режущей синеве неба близкий — рукой подать, — открытый до пояса, величавый и невозможно прекрасный Арарат, видимый до каждой своей щелочки на склоне.
Так можно мчаться и час и два, не уставая глядеть, как на милого человека, на эту изначальную землю древних легенд, видя в ней только пластику, только сложившееся в веках выражение пустынного одиночества. Но впечатление обманчиво, жизнь вокруг вас кипит, бьет ключом. Осень, работы закончены, воды разобраны, виноградники стоят, закопанные серыми кучками земли, шум на полях и в садах умолк; трудодни свезены в амбары, семенной фонд засыпан. Казалось бы, отдыхом, покоем живет и земля и вода. А между тем вода в этих местах именно «бьет ключом», стучится из-под земли. Здесь, слева от вас, в сторону границы, знаменитая плодородная пустошь — Араздаянская степь, веками превращавшаяся подпочвенными водами в болото; повсюду, куда здесь глаза глядят, лежала сухая на вид, поросшая бурьяном, а фактически заболоченная грунтовыми водами почва — почва изумительного плодородия.
Помню, лет пятьдесят — сорок назад на вербных ярмарках в Москве продавали «волшебное японское деревце», то есть горшочек с землей, немногим больше наперстка. Туда нужно было капнуть воды, и на глазах у вас с легоньким шипеньем и плеском вдруг начинало подниматься из земли странное, бледное деревце, выраставшее полностью в час-два.
Почти таким же сказочным плодородием отличается вулканическая почва Араратской долины. Если дренировать изнемогающую от воды Араздаянскую степь, а страдающую от безводья долину по соседству с ней напоить досыта, то можно поднять здесь из земли богатейшую растительность.
И советская власть в Армении, из года в год осуществляя грандиозный план оросительных работ, строила и уже построила здесь целую систему каналов; в послевоенной пятилетке вошли в эксплуатацию каналы Газнинский, Араздаянский, имени Сталина, Нижне-Разданский, все более или менее связанные с Араратской долиной. Об Араздаянской степи в Законе о послевоенной пятилетке было сказано:
«Осуществить работы по орошению Араздаянской степи».
И работы по мелиорации тотчас развернулись на полный ход, степь покрылась палатками и дымками костров, целая армия рабочих меняла здесь водный режим земли; республика получила за пятилетку на одном только этом участке до 25 тысяч гектаров поливной земли. Народ наш — творец; неиссякаем источник его творчества, и трудно предвидеть заранее, каким неожиданным новшеством обогатят землю советские люди. Новая система орошения, временными бороздами, не была предвидена пятилетним планом. А вклад ее в культуру сельского хозяйства уже налицо во всем Советском Союзе.
В старинной армянской сказке о дочери пастуха Анаит поется:
Все наполнились амбары благодатными хлебами.
Честь и слава нашей мудрой златорукой Анаит [105].
Это было сказочным видением фантастического будущего. Но по завершении пятилетки зерновые культуры уже заняли в Армении многим более 300 тысяч гектаров посевной площади, а урожайность резко повысилась, — и недолго ждать времени, когда амбары колхозников переполнятся золотистыми хлебами. Советская власть и золотые руки народа сделают сказку явью.
Цемент
Справа надвинулись мрачноватые давалийские высоты. Синим кристаллом встал в небе одинокий конус странной Змеиной горы. Шоссе пересекает железнодорожную линию у маленькой станции Арарат. Неподалеку от нее очень важный для Армении, непрерывно разрастающийся и расширяющий свое производство цементный завод.
Все еще преобладает краска пустыни — охра. Богатые карьеры известняка, рыхлого, сухого камня, идущего на цемент, похожи цветом на серо-желтый пепел. Облачко серой, тяжелой пудры встает над ними вместе с гулким отзвуком взрыва, — там бурят перфораторами, подкладывают взрывчатку, и она отваливает огромные глыбы известняка, а потом взрывают и эти глыбы и еще более мельчат руду, доводя ее, как говорят производственники, до нужного габарита.
Нельзя, побывав в Армении, не посетить цементного завода, — для республики, богатой известняками и туфами и ведущей огромное строительство, это одно из важнейших производств. Оно имеет в Армении многовековую традицию. Цемент и бетон, дитя нашего века, были известны армянам тысячелетие (и больше!) назад; лучшие памятники армянского зодчества были образцами древнего «литья». В развалинах можно и сейчас отлично это увидеть: отлетела облицовочная плитка от великолепной гладкой стены с ее необыкновенно плотно уложенными, словно сросшимися друг с другом плитами, а под ней обнажился окаменевший цемент, крепчайший раствор, где различаешь глазами куски битого щебня. Искусство литья в армянском зодчестве было так высоко и так оригинально, что о нем написал профессор Стржиговский в своей книге как о «предвосхищении» армянами за целые тысячелетия строительных принципов нашего века.
Обойти завод можно в полчаса, не забираясь для этого в цехи и не теряя из виду белых голов Арарата. Что происходит на заводе с пухлым, рыхлым, сухим известняком, таким рассыпчатым и бессильным с виду камнем? Он получает таинственную внутреннюю силу — способность схватывания.
Заводские операции по производству цемента кажутся такими обыкновенными. Летят вниз по бремсбергу ковши с разбитым до нужного размера известняком; этот известняк опрокидывается в дробилку, где его измельчают еще больше. Потом элеватор из дробилки подает измельченную известь на шаровые мельницы, где круглыми шарами она прокатывается, давится, мелется до мельчайшего помола, выходя из них уже «шламом».
Но дальше дело сложнее. Дальше этот шлам начинает оживать, обретать тайну схватывания в длинной, узкой (длина — 85 метров!) печи, поделенной на четыре зоны: подсушки, кальцинирования, спекания и охлаждения.
Невольно припоминаются тоже простые, тоже обыкновенные на вид операции, с продуктами совсем другого, живого, растительного мира — с табаком, с чаем: обработка простого табачного листа, концентрирующая в нем никотин, таинственное действие покоя, тепла и влаги, паровая, спокойная ванна, в которой зеленые листки чая темнеют, получая свое качество — «теин». И там и тут очень большую роль в простейших операциях играет само материальное течение времени, кажущаяся пауза, покой…
Из печи известь выходит в виде клинкера. Впрочем, теперь она уже не известняк, она — цемент. Клинкер проверяют тут же рядом в лаборатории на выдержку, на разрыв. Потом он дробится в порошок. А уже цементный порошок и есть та могучая, готовая ожить и скрепиться (под действием воды) сила, которую употребляют как крепящее, схватывающее, связывающее вещество на стройках.
Посмотрев в лаборатории, как много значит для лучшей марки цемента правильное соотношение в клинкере глины и песку, и какую роль играет добавка пемзы, мы снова идем, уже ради прогулки, на карьеры новыми глазами взглянуть на невзрачную известковую руду. Но что это? На серой, пыльной стене золотистое сияние. Сидит, — чешуйкой ежа, — круглая великолепная друза, семейство больших плотных кристаллов, тонкими остриями вниз, широкою кроной вверх, словно букет прозрачно-желтых цветов, связанный вместе у стебелька. Это кальциты, и это прекраснейшие минералы для вашей коллекции, если вы потрудитесь отломить их от породы, не повредив друзы. Не так-то, оказывается, безобразно то материнское лоно, из которого создается силач с даром схватывания — нужнейший в строительстве материал — цемент.
Почти каждый завод в республике тесно связан с тем или иным научным институтом, и сейчас уже нельзя говорить об одном производстве, не упоминая о работах, проведенных учеными. Цементный завод в республике — один из старейших. Традиции выработки цемента и бетона, как я уже писала, восходят к древнейшему времени. А между тем здесь ведется новаторская работа, связанная с особыми свойствами армянского сырья — глины, песка, пемзы. Обычно на бетон употребляют тяжелый и плотный песок, делающий его тоже тяжелым и плотным. На сооружения, рассчитанные жить века и нести большие тяжести — скажем, фундаменты под плотины, бетонирование подводных площадей и т. д., — всегда употреблялись только тяжелые бетоны. Но армянский бетон, когда он создается на легком и пористом армянском сырье (некоторые сорта глины и песка), получается тоже легким и пористым. И один из научных институтов Армении (Институт стройматериалов и сооружений Академии наук Армянской ССР) провел над этим бетоном огромную работу, о которой никак нельзя не вспомнить при посещении цементного завода. «Легкий бетон» и «легкий железобетон» (из пористых вулканических пород), разработанный научными сотрудниками института (Р. С. Акопяном, М. 3. Симоновым, 3. А. Ацагорцяном, В. М. Худавердяном и А. А. Араксляном), вошел сейчас не только в обычные строительства, но и с успехом стал заменять тяжелые бетоны, ничуть не уступая им по прочности и водонепроницаемости. Пористое и легкое бетонное ложе под водой, — ведь это целая революция в гидротехнике! Ведь это огромное удешевление и технологическое облегчение! И проверенное здесь, в республике, оно может широко войти в строительный обиход всего нашего Союза, там, где условия с сырьем такие же.
Рядом с цементным заводом еще четыре года назад не было ничего, а сейчас вырос черепичный завод. И тут много помог институт. Не сразу добились производственники хорошей черепицы на Ереванском кирпично-черепичном заводе; несколько лет они выпускали до 60 процентов брака. Выработка новой, особой шихты (смеси сырьевых материалов) и нового технологического процесса, положивших конец браку и имевших большое значение для молодого черепичного завода, выросшего возле цементного, — это заслуга того же Института стройматериалов и сооружений…
Уже к вечеру кончаем беседу с рабочими и двигаемся дальше, к Еревану.
Проезжаем большое, богатое село Арарат, с каменными домами, с широкою улицей. Много жителей села в эту четверть века потянулось в город, в университет, получило высшее образование. Был отсюда родом известный казанский профессор Егиазаров, на чью книгу о городских цехах и сельской общине в Закавказье я ссылалась выше.
Ушли облака с Арарата. В зеленом вечернем небе стоит он во всей теплой ясности своего чистого, близкого, белоснежного профиля. Загораются и первые звездочки. Отложив отъезд на утро, ищем ночлега в радушной семье начальника почтового отделения, в просторной комнате с тахтами, за стеною которой почта. И машина уходит ночевать под навес, где когда-то, впрочем, не так уж и давно, — лет тридцать — сорок назад, — приезжавшие «на почтовых» требовали свежих коней и ругались с ямщиками.
Колхоз у древней столицы
Ранним утром дорога лежит свежая и темная от Елажной испарины ночи. От села Арарат (бывшего Дазалу) до села Арташат (бывшего Камарлю) — гладкое, почти ровное шоссе между сплошными садами. Проезжая весной, чувствуешь жизнь воды в этих местах, но сейчас осень — вода, как и змеи, ушла в землю: отработала свое — и отдыхает. Молчат канавки, шлюзы над ними приподняты, рыжее глинистое дно затвердело, трава по краям желтая, сухая. Над полями тот особый запах — запах снятого хлеба, отслужившей соломы, нового рождающегося перегноя, каким полной грудью дышишь осенью. За линией садов — черные полосы зяби, аккуратные, чистые, как бархат.
Мы едем по самым богатым районам республики, с отлично обработанными пашнями и благоустроенными деревнями. На каждом шагу — новые здания, новые поселки, которых еще не было два года, год назад. А в то же время эти передовые районы — они и самые древние в Армении.
Именно здесь был когда-то центр ее жизни. Сохранились развалины Двина, старой столицы, построенной в конце III — начале IV века, вышедшей на историческую сцену во второй половине V века и просуществовавшей до первой половины XIII, то есть восемьсот с лишним лет нашей эры. Больше того, к югу отсюда, там, где возвышается холм Хор-Вираб, неподалеку от Двина, живет в памяти народа самая древняя столица Армении — Арташат, основанная за пятьсот лет до Двина, еще во II веке до нашей эры. Это уже глубины истории, неотделимые от легенды. Арташат, именем которой назван сейчас Камарлю, не оставила после себя развалин, — камни ее были растасканы еще при постройке Двина. Но имя ее лепится, как упрямый погорелец, к родному месту, к холму, где, по древним источникам, на самом берегу Аракса находился когда-то город. Аракс с веками переменил русло, он ушел от обеих столиц. А под бывшими стенами Двина, где разбросаны сейчас следы больших произведенных тут археологических раскопок, живет и здравствует богатейший колхоз Армении, колхоз-миллионер.
В 1946 году, по длинной улице, — мимо каменных домов с неизменными садиками с густым старым грецким орехом, с шумящим арыком, вырывающимся из-под каменной ограды, чтоб, пробежав вдоль улицы, мышью нырнуть в щелку другого сада, мимо местного винного завода, изготовляющего армянский рубиновый кагор «Айгешат», — въезжала я в село и видела, что оно как город: все в лихорадке ремонта. Улицы разворочены, шла побелка заборов и стен, достраивалась баня. В сельсовете кто-то трудился, скрипя пером по бумаге, — писал «проект благоустройства» [106]. В тот год для всего Арташатского района эта забота о перепланировке сел, о постройке общественных зданий, об окраске и побелке заборов, об улучшении дорог, о разбивке своего парка культуры и отдыха, с зелеными насаждениями, об устройстве собственного, для нужд села, кирпичного завода, чтобы раз и навсегда покончить с глиной и сырцом, — эта забота была не случайна. По решению ЦК Коммунистической партии Армении Арташатский район должен был стать образцовым для всей республики. Архитекторы и художники трудились над его обликом. Четверть века назад, отступая перед Красной Армией к иранской границе, здесь уходили дашнаки и на пути своем всё жгли и уничтожали. Путь от старого Камарлю до Давалу был грудой пепла. Жалкий сырец — необожженные кубики из глины, шедшие тут издавна на постройку домов и оград, — рассыпался прахом. Курилась земля от пожаров; не осталось ни жилья, ни деревца; люди, вернувшиеся на пепелища, ютились в земляных ямах, в палатках. Прошли годы, и здесь выросли новые, нарядные поселки. Их начали перестраивать до войны, их продолжали строить после войны. Крестьянский дом по типовому проекту имеет два этажа, с балконами на улицу и на двор.
Так мало времени протекло с 1946 года — и вот уже не только осуществилось это решение, но и много принципиально нового вошло в самые проекты благоустройства района. Укрупнение колхозов потребовало перепланировки старых сел, постройки новых домов. Архитекторы стали работать над архитектурными комплексами, — новыми большими поселками с центральною площадью, с парками культуры и отдыха, с новыми улицами; освоены были новые строительные материалы, новая техника самого строительства; мощно шагнула вперед электрификация. И уже прежние проекты, рассчитанные на ремонт, побелку, очистку, отступают в деревне перед проектами капитального строительства.
В один из новых домов Арташата — первый попавшийся — зашли мы в 1946 году, к величайшей радости хозяйского сына. Мальчик зашлепал босыми ногами вверх по лестнице, криком возвещая появление гостей. Штанишки, надетые на голое тело, сползали с его круглого, сытого животика. Отец — высокий, с военной выправкой, во френче — спустился нам навстречу. У колхозника был интеллигентный и скорей городской, нежели деревенский вид. И это тоже не случайность. 14 октября 1938 года в «Правде» появилась статья «Интеллигенция одного колхоза». Это о колхозе «Арташат» рассказывала статья. Двадцать лет назад здесь было только десять хозяйств, — их стало четыреста. Колхоз начал получать доход около 5 миллионов рублей в год. Здесь не знали грамоты, — и вот колхозники сами выступают в своем клубе с лекциями и докладами. Красные полотнища на отдельных домах указывали, где клуб и кино, библиотека, две средние школы, детский сад, ясли[107]. А когда возникают культурные учреждения на селе, — это значит растет своя колхозная интеллигенция. Из местного населения вышло семь своих врачей, один работал в частях Советской Армии. Военные сводки о Смоленском направлении читались тут с особым вниманием, — на Смоленском находился знатный земляк, полковник, командир дивизии Карапет Ахназарян. Но даже и не в этом, не в начитанности, не в большом проценте получивших высшее образование была причина высокой культуры, отличавшей колхоз «Арташат». Поговоришь отдельно с хозяйкой, с дочерью, поговоришь за столом с мужчинами, — и увидишь, что они научились мыслить об интересах не только одного своего колхоза. Они непрерывно думают о завтрашнем дне всей республики. Государственной широтой и смелыми планами на будущее полны их замыслы.
Недалеко отсюда много веков назад находились две древнейшие столицы, где когда-то, по словам историков, кипела культурная жизнь, простираясь не только на всю Армению, но и за пределами ее, откликаясь в Иране, в Ираке, в Прикаспии, на Волге (Итиле), у хазар, у славян, — советские ученые ведут раскопки на месте одной из этих столиц — Двина. На наш вопрос хозяин начал рассказывать, как очевидец, о проводившихся тут работах, на которые стекалась деревня и куда она выделяла своих рабочих. Сюда в конце 30-х годов пришла экспедиция Академии наук Армянской ССР во главе с И. А. Орбели. Хозяин предложил проводить нас на раскопки. Идти нужно было далеко за деревню, несколько километров, все поднимаясь и поднимаясь на открытую холмистую возвышенность.
По мере выхода из деревни и подъема вы ощущаете смену климата и воздуха. Остаются позади деревенские звуки и запахи, — последняя собака отлаяла, последний скрип воза, треск грузовиков потонули в воздухе, растаял дымок, а с ним вместе исчез горячий запах хлеба. Все пустыннее и холоднее вокруг. Живительная прохлада высот, необъятные просторы — словно гигантская чаша, по краям которой, едва видимые, синеют далекие горы, с двух сторон осененные обеими снежными вершинами, Араратом и Арагацем. Показались первые плиты развалин, земля тут в яминах, в провалах раскопок; словно кладбище, развернулось перед глазами море лежащих и стоячих плит. Все, имевшее художественную и историческую ценность, вывезено отсюда в музеи, но остался скелет большого культурного центра, с намеками на красоту и пластику его зданий, с частями колонн, обрывками каменного орнамента, пьедесталами из отшлифованного гранита для колонн, капителью с закрученными справа и слева завитками в виде не то ивовых ветвей, не то пальм, с прямоугольниками глубоких фундаментов, с остатками лестниц и с великим множеством глиняных и глазированных черепков, покрывающих землю. Как всегда между развалин, и здесь пробился скромный сухой вереск, качаются стебли высохшей мяты, истоптан серый от пыли чебрец. Повевает ветерком руин, похожим на колыбельную песню веков [108].
Две с лишним тысячи лет назад здесь проходили бесчисленные караваны, потому что, по словам историка:
«…через эту равнину и именно мимо Арташата пролегал магистральный путь транзитной торговли, шедший из Средней Азии и Китая к черноморским портам» [109].
Отсюда когда-то широкая дорога — внутренний путь Армении для войска, для царей и родичей их — шла в Гарни, названный летописцем «сильной крепостью». И было бы хорошо для туристов делать паломничество в Гарни не из Еревана, как это принято сейчас, а именно отсюда, по течению реки Азат, и, быть может, даже не на машине и не на лошади, а вот так, пешком, с картой древней Армении в мыслях, под ласковым ветром, еще не успевшим набраться холоду. Медленно спускаясь с холма к воображаемым Гарнийским воротам, где они были в древности, по изъеденным плитам домов, когда-то полных шума и жизни, смещая время, дыша ароматом вереска, углубляясь в века, помогая себе страницами романа Мурацана [110], полными поэзии, идти и идти к древнейшим развалинам Армении в местечке Верхний Гарни… [111]
Но мы с читателем не пойдем сейчас этой дорогой. Представим себе, что мы взобрались на самую высокую точку в этом высоком ущелье и, прежде чем двинуться дальше, обнимаем взглядом кусок Араратской долины, остающийся нам до Еревана. Видно сверху, как он оплетен дорогами, новыми и старыми. Не путайте дорог с каналами! Их здесь немало. Не путайте каналов с реками! Их тоже немало. Усевшись на мшистый камень, с хорошим окуляром в руках, разберитесь в этой живой, зелено-коричневой карте, расстилающейся внизу на все четыре стороны.
Вот с запада бежит магистраль железной дороги к станции Арарат и, делая поворот, ответвляется в Ереван, продолжая свой путь на юго-восток.
Вот линии главных каналов — голубые, четкие искусственно извилистые, берущие свою воду от большой реки Раздан (по-старому Занги): канал Юго-Восточные Киры, идущий до села Арарат; канал Северо-Западные Киры, идущий к Аштараку, и новый Эчмиадзинский канал, идущий на Эчмиадзин. Линии рек отличаются от рисунка этих каналов, — они гораздо извилистей, и движение их по руслу произвольней. Огибая с севера западную часть Еревана красивым полукругом, протекает голубая, искристая, порожистая Раздан, впадая к югу от Еревана в Аракс. Тоже с севера, но входя в самый город и пересекая его, строится шумный маленький Гетар. И, наконец, — дороги, целая сеть желтых змеек, расходящихся от Еревана по многим направлениям.
Свернув с Арташатской, покинутой нами дороги, можно заехать на мраморные карьеры. Как не повидать армянского мраморовидного оникса, отложения угасших минеральных источников, с теплым блеском которого встречался москвич в метро на станции «Киевская»! В песках и на песчаных холмах — желтоватое озерко без имени, но не без роду; много таких озер, словно лужиц, на Араратской равнине; они пробиваются снизу, из родников, и говорят о большой жизни внутри земли, — о движении подпочвенных вод, добываемых сейчас бурением.
По всей равнине в последние годы забили артезианские скважины. У желтого озерка — возле самого берега — пульсирует родничок, словно рыба играет в воде. Растительности никакой, а стоят каменные карьеры, валяются куски мрамора («аррагонита») разного размера, и некоторые словно повторяют вам карту Армении — желтовато-песочные, розовые, дымчато-белые с голубыми вьющимися прожилками, — не столько мраморы, сколько агаты. Между ними похожие на канифоль золотистые куски полевого шпата. Покопавшись, можно найти замечательные куски для коллекций. И тут опять невольно вспоминаешь Институт стройматериалов, — на этот раз одного из популярных ученых в Армении, профессора М. В. Касьяна. В Армении — неисчерпаемые залежи поделочных камней; но каторжным был труд камнетеса и камнереза. Под руководством М. В. Касьяна были изучены режимы фрезерования камней, разработаны формы резцов, — и вот уже армянские мраморы и туфы режут специальные камне-фрезерные станки, создан новый — универсальный — станок, способный справиться с твердыми породами. Одинокий тяжелый ручной труд заменяется машиной…
Дальше, за мраморными карьерами — новый, красивый район имени Шаумяна. Сады и россыпь нарядных домиков. Их не назовешь ни деревней, ни окраиной города: от города они далеко, от деревни их отделяет неуловимо городской облик жителей, отделяют большие корпуса фабрик; в одном поселке фабрика шелка, в другом — трикотажная, в третьем — часовая. Кажется, через десятки лет эти новые поселки или образуют новые кварталы-сады вокруг растущего Еревана, или сами превратятся в промышленные сады-города.
Ниже под этими поселками — два крупных центра промышленности. На горизонте — красивая мощная гидростанция Канакергэс, от которой бежит мощный питательный ток. Скоро он усилится во много раз, переводя сюда, к сердцу Армении, сгусток энергии Севана, голубой концентрат севанской крови.
Подальше, в черных силуэтах заводских корпусов и труб, раскинулся давно действующий завод имени Кирова, знаменитый в Армении СК, то есть завод, где производится синтетический каучук и изготовляются из него резиновые изделия. Он так разросся, что живет своею отдельной жизнью, своей экономикой и культурой: тут и театр, и школа, и парк, и больница, и развлечения, и труд, и учеба — все свое. Только самый предмет, синтетический каучук, напоминает о том, что здесь, под Ереваном, используются ископаемые богатства всей республики и сюда по трубам бежит вода из далеких родников.
Завод СК существует в Армении около двух десятков лет; свое поколение рабочих выросло здесь. За время Отечественной войны некоторые заводы искусственного каучука перестали работать. И ереванский СК стал снабжать фронт своим каучуком, — так показала себя на деле великая сила социалистической экономики, создавшей в каждой советской республике свою тяжелую промышленность.
Производство каучука в Армении растет, ассортимент производимого все увеличивается. Но и этого мало. Новые плановые задания требуют от завода еще более синтетического каучука, еще больше тысяч автопокрышек — во много раз больше, чем дал завод в первой послевоенной пятилетке…
Глубоко в котловине, окруженной холмами и волнистой линией гор, на горизонте предстает, наконец, перед нами и самый город, когда-то желтый от глины и кирпича-сырца, а сейчас — видение из туфа, мрамора и асфальта, со скверами, монументами, парками, цветниками, фонтанами, — один из прекрасных и благоустроенных городов, созданных советскою властью в нашем Союзе.