Путешествие по Советской Армении — страница 5 из 14

Город с балкона

В этот осенний час, шесть тридцать утра, должно быть особо темно, густо темно, — ведь мы вступаем в наших широтах в царство длинной зимы. Но квадрат окна передо мной светится странным серебряным светом. За ним лежит город, — в дыму прозрачного, торжественного сияния большой луны, стоящей в утреннем небе, как громадная звезда, а небо уже посветлело, розовеет над горизонтом, и в его розовой дали встают белые, покрытые снегом склоны Арагаца.

В этот двойной час — соперничества ночи и утра — Ереван [112] прекрасен непередаваемой красотой. С двух сторон замыкают его двуглавое седло Арарата и четырехглавие Арагаца. Казалось бы, в бессмертии того, что сделано природой, таким маленьким и ничтожным должно казаться то, что сделано человеком, а между тем именно эти великаны на горизонте, эта совершенная прозрачность воздуха, чистота света, усиливающегося с каждой минутой, и помогают понять всю полноту и все величие архитектурного стиля Еревана, одного из наиболее органичных по стилю городов в нашем Союзе.

Тридцать лет назад его еще не было вовсе. На месте его был совсем другой, пыльный губернский городишко, с немногими крупными домами казенного образца, какие тогда воздвигались для «казенных присутствий» во всех углах России, независимо ни от характера, ни от истории, ни от географии местности. За главной улицей вставала неописуемая теснота переулков, целое сборище плоскоголовых, однообразных домиков, часто из необожженного сырца, грозившего рассыпаться через десяток-другой лет. На уличках было тесно и грязно. Никто их не подметал. Каждый день с четырех часов пополудни поднимался горно-долинный северный ветер — бриз; он дул с обнаженных песчаных склонов Канакерских гор. И начиналось то, что ереванцы называли «пыльной бурей». С гор неслась тучами мелкая, щебнистая, колючая пыль; с улиц столбом поднималась пыль своя, городская, полная мусора, бумажонок, нечистот. И все это крутилось, плясало в воздухе, забивало вам глаза и рот, хрустело на зубах.

Самое странное движение происходило порой по этим улицам. Ночью спали на ней какие-то животные, похожие на груду серых мешков. Утром они оживали, темные тени людей укрепляли им на спины деревянные домики, и животные вставали, отряхивались. Через минуту по улице проходил караван, он шел из араратских низин через весь город вверх, к Канакеру. Верблюд за верблюдом накладывали шлепающей походкой плоские следы на пыльную землю. От одного к другому была протянута веревка. Покачивая длинной шеей, верблюд приводил в движение грубые и странные колокольца, подвешенные к кадыку, — заунывная музыка странствующих. Это пчелы-путешественницы перебирались через весь город по главной улице «на дачу»: с июня, когда жара в деревнях под Ереваном становилась труднопереносимой, пчеловоды грузили свои улья на верблюдов и отправляли их в горы по единственному шоссе.

Пыли и ветрам в старом Ереване были открыты все четыре стороны: они гуляли в городе невозбранно[113]. Но только одно настоящее шоссе вело в город (из Араратской долины) и выводило из него (в сторону Севана): Ереван был классическим городом бездорожья.

Природа, казалось бы, собрала все свои контрасты, создавая этот город. Летом жара в нем доходит до 40 градусов, зимою морозы — до 20 градусов. По среднегодовой температуре он подобен городам Севастополю, Балтиморе, Плимуту, Лондону, Парижу, Турину; по средней температуре лета — Алжиру, Барселоне, Флориде; а по средней температуре зимы — Ленинграду, Новгороду, Хельсинки. Но в старом Ереване эти контрасты не умерялись ни наукой, ни благоустройством, не использовались ни медициной, ни искусством. К началу нашего века в нем было немногим больше двух десятков тысяч жителей.

Гордостью города в начале века была прекрасная вода, проведенная из «сорока родников» Кырх-булага, истоков реки Гетар. Но воды в старом Ереване видно не было. Вдоль улиц текли, правда, арыки, но они были грязны и засорены; стояли железные краны, но они были безобразны. Вокруг них никогда не просыхали лужи, толпились женщины с ведрами и чайниками.

Так, открытый для пыли и закрытый бездорожьем для человека, с чудесной водой, обезображенный городским неблагоустройством, с контрастами климата и природы, с красотами местоположения и старины, не использованными ни в сечении улиц, ни в плане; с прелестной рекой Зангой-Раздан, видимой жителю лишь в грязном крутом ущелье под стенами коньячного завода, незастроенном, как загородная свалка, — вот чем был старый Ереван около тридцати лет назад.

А сейчас… Выйдем на высокий балкон, не боясь колючего утреннего холодка. Рассвет уже перешел в яркий день, и в его сияющей голубизне город встает с четкостью хорошей цветной гравюры.

Прежде всего — горы. Они не голы и не песчаны, а покрыты черными точками деревьев. Тысячами, из года в год, высаживали после революции сюда, на эти пустыри, всевозможные саженцы, приспособленные к местному климату. Они крепко внедрились корнями в почву, укрепили ее, покрыли зеленой шапкой, — и канакерскому ветру нечего больше сдувать с этих гор на город. Но и в городе ему нечего сдувать с улиц и крутить в воздухе: блестящий, как зеркало, потемневший от непрерывного действия автомобильных шин асфальт покрыл новые, широкие, идущие во все стороны проспекты Еревана. Сколько их выходит сейчас из города вверх, в волнистые ущелья гор, и вниз в нескончаемые сады — равнины! Они бегут, извиваясь асфальтом, мимо новых цветущих поселков. Домики тут нарядные, крыши их двускатные, крытые красной черепицей. Там и сям встают широкие стены клуба, или школы, или фабрики.

Вернемся отсюда обратно в город и проследим другую темную ленту проспекта, бегущую в противоположную сторону. Здесь журчит вдоль асфальта Гетар. Еще недавно сюда ходили гулять «за город», — кроме старой каменоломни да заводика строительного щебня тут ничем городским не веяло. А сейчас город двинулся вверх и по берегам Гетара, наряжающегося в каменные набережные. Здесь расположен один из интереснейших институтов Академии наук, Институт стройматериалов и сооружений, и отдельные лаборатории его требуют себе все больше и больше места.

Поедешь по ущелью дальше — и попадешь в тенистые аллеи богатейшего зоопарка. Здесь во время эвакуации побывали звери из Московского зоологического сада: слон Вова, обученный всяким фокусам, и чудесный белый какаду Валя, болтавший целыми фразами и даже отвечавший нам на вопросы впопад и невпопад. Еще два-три узла дороги — и встают пышные брызги водяного каскада в разбитом на склоне горы многокилометровом ботаническом саду. Ереванский ботанический сад еще очень молод, и в зоне полупустыни трудно было сделать его многообразным. И все же много потрудился над ним дендролог проф. Г. Д. Ерошенко. В саду есть образцы интересных реликтов, прекрасный розариум, сосновый парк.

Вернемся и опять проследим ниточки выводящих из города дорог: и ту, ровную, обсаженную деревьями, которая ведет к вокзалу; и ту, что, не спускаясь к реке, взлетает на новый, грандиозный мост, соединяющий на огромной высоте два берега Занги на уровне города; и ту, которая идет вверх, слегка и незаметно повышаясь. Куда она ведет?

Только десять лет назад я ехала тут в самом примитивном экипаже человечества — в крестьянской арбе, везомой быками, потому что иным способом проехать по этой дороге было нельзя. Ехали долго, шажком, пока внизу одинокой лужицей между вытоптанной стадами травой не блеснуло озерко-пруд Тахмаган-лич, — никому тут не нужное, затерянное, заросшее, без единого жилья вокруг. А сейчас сюда идет трамвай: он идет по блестящему асфальту широкого проспекта Орджоникидзе, обстроенного огромными домами, парками, общественными зданиями, самого городского, самого крупного проспекта в городе. Есть одна особенность в этом новом замечательном ереванском районе, присущая лишь тем кварталам, которые строятся сразу и комплексно. Одиннадцать заводов и несколько промышленных предприятий находятся на этом проспекте, выходя прямо к тротуару своими фасадами. Среди этих заводов есть большие, общесоюзного значения, с собственными лабораториями, с цехами, похожими на гигантские светлые залы. Но заводской характер района, его ярко выраженный промышленный профиль не накладывают никакой печати на облик проспекта, не утесняют его, не обволакивают дымом и копотью, — словом, ничем не напоминают старые заводские районы. Наоборот, огромный парк, целое море зелени, прекрасная архитектура общественных построек, блеск и ширина асфальта делают проспект Орджоникизде одним из красивейших мест в городе. Он развивается все дальше, он идет к новой застроенной территории, скаковому ипподрому, городку сельскохозяйственной выставки, и одинокое озеро, оказывается, уже впаяно в его черту. Где оно? В красивом Комсомольском парке, построенном для молодежи, среди густых деревьев. На берегу озера лодочная станция, трамплин для купальщиков, вышка для парашютистов, пляж. И само озеро получило новое название — Комсомольское.

Так победили строители Еревана две главные его беды: бездорожье и пыль.

В старом, маленьком Ереване всегда было тесно, и городу, казалось, совершенно некуда развиваться. Но сейчас в новом, большом столичном городе Ереване появилось очень много пространства, его проспекты широки, как в лучших мировых центрах, его площади обширны, а в то же время открылись и новые возможности для его дальнейшего роста, — и по Гетару, берега которого укрепляются, получают красивые набережные, и к Арабкиру, по широкой улице Баграмяна, той самой улице, о которой поэт Ашот Граши так хорошо сказал в своем недавно вышедшем сборнике стихов:

Улица Баграмяна…

Становятся жизнью планы.

Ты слышишь пилы строителей?

Как скрипки,

Они поют,

На улице командира

Звучит мелодия мира.

По улице генерала

В спецовке шагает

Труд.

Улица Баграмяна…

Сквозь ветры и ураганы

Недаром знамя Победы

Пронес наш советский народ.

Деревья

Колышет ветер.

Мир просыпается светел.

Шуми наша славная улица.

Твое направленье — вперед!

Развивается город и далеко на юг, за станцию железной дороги… Зайдите в архитектурные мастерские городского Совета, — вам покажут проекты целых новых кварталов будущего города: комплекс домов Академии наук, комплекс благоустроенных жилых домов, комплекс одноэтажных вилл городка для работников искусств и литературы.

Ереван стал городом зелени. Не забудем, что географически здесь так называемая «зона пустыни». Посадить дерево — нетрудно; вырастить и сохранить его здесь — трудно. За несколько лет в Ереване посадили и сохранили немало скверов, деревьев, бульваров. Зелень обрамляет со всех сторон здание Театра оперы и балета. Выхоленные бордюры зелени оттеняют розовый туф Дома правительства. Зеленым бархатом окружено новое здание ЦК Коммунистической партии Армении. Новые парки отдыха и культуры окутывают Ереван с четырех сторон. Густой лес молодых деревьев поднимается вместе с шоссе на канакерские склоны. И в полный свой голос заговорила в Ереване вода.

Вдоль улиц красивые каменные раковины держат в своей глубине серебряную, день и ночь прядающую струйку живительной питьевой воды. Серебряным веером встают брызги двух фонтанов возле памятника Шаумяну. А красавица Занга вошла в самый город, или, вернее, центр города вышел к ней. Раньше надо было пройти 7 километров, чтобы добраться до красивого базальтового ущелья реки, а сейчас из центра, через подземный туннель-автостраду, вы в пятнадцать — двадцать минут выходите на прогулку прямо в это ущелье. Вам навстречу поет голубая река, несущая свои воды из Севанского озера. Берега ее одеты густым кружевом садов. Прекрасны эти сады в окраске осени: яркая желтизна ив, кроваво-красный цвет груши, коричневая ржавчина дуба. Тонко свистит гудок, бежит из ущелья паровозик, — это действует детская железная дорога, построенная здесь Ереванским дворцом пионеров; бегут вагончики, полные детворы, и гомон реки сливается со счастливым гомоном десятков детских голосов.

Новая Армения строилась почти тридцать лет. Но в послевоенной пятилетке строительство Еревана стало поистине грандиозным[114]. Армянские газеты в середине 40-х годов были полны «видениями Еревана» конца текущей пятилетки. Но, как и всегда у нас, действительность ярко превзошла все самые смелые мечты и планы.

Вместо воображаемого «города будущего» посмотрим сейчас на самый город, каким он стал трудом и волею большевиков за истекшие три десятилетия. В Шехерезаде дух, вышедший из бутылки, скованной печатью Соломона, строит из ничего в одну ночь, по приказу героя, волшебный город. Но вот это возникло без волшебства, хотя оно и прекраснее и богаче любого волшебства. Его создали не из кирпича, а из местного камня — строительного туфа всех цветов и оттенков. Благородный натуральный камень диктовал советским архитекторам и благородные архитектурные формы, органически связанные с классикой родного зодчества. Целая галерея больших общественных зданий, аллеи жилых домов, и ни один не похож на другой, но нет между ними и безвкусного противоречия: широкие камни фундамента, полуарки и полуколонны фасада, причудливые башенки наверху, красивые линии балконов, высокие открытые пролеты дворов с неожиданным видом на панораму города, на Арарат, — единство стиля, но без всяких декоративных излишеств. Это единство подчеркивается еще резче одинаковым размером каменных плит, идущих на постройку домов.

Два здания особенно хороши. Их ясная, продуманная красота как бы дает ключ к пониманию общего стиля города. Это Дом правительства из розового артикского туфа и Театр оперы и балета; оба — народного архитектора Армении, покойного академика А. И. Таманяна[115]. Он первый поднял голос за необходимость использования богатого древнего зодчества Армении как собственной классической традиции. Но все подлинно национальное, дорастающее до государственного значения, государственной высоты, основано не на одном умении использовать свою местную традицию, а и на творческом сочетании национальных форм с законами исторического развития общества. Академик Таманян был универсально образованным и культурным человеком. Он не просто возродил армянскую национальную архитектуру, а сумел сочетать художественные каноны классики с насущными требованиями великой советской эпохи, с высокой значимостью для народа общественных зданий. Именно это открыло перед молодыми архитекторами Армении широкую дорогу для развития. Ученики и соработники Таманяна: архитектор М. В. Григорян, создавший монументальное, а в то же время такое легкое и окрыленное, словно бегущее по стартовой дорожке своих лестниц, поднимая крылья для полета, здание ЦК Коммунистической партии Армении на проспекте Баграмяна; архитектор С. Сафарян, воздвигший на центральной площади города красивое здание треста «Арарат», с чудесными арками входа, похожими на внутренность створчатой раковины; архитектор Г. А. Таманян, достроивший театр своего гениального отца, — и много других талантливых строителей Армении всю душу вложили в счастливое творчество нашей великой социалистической эпохи. По городу можно пройти, как по художественному собранию, любуясь очерком новых домов и улиц. Вот большая, залитая светом, центральная площадь. Стремительная фигура Владимира Ильича (скульптор С. Д. Меркуров) встает над нею на гранитном постаменте. Против нее — недавно облицованное белыми плитами и снабженное красивым портиком старое, на четыре улицы выходящее своими стенами, здание Филармонии. Дальше, в северной части города, монументальные колонны Государственного издательства Армении; благородный мотив внутренней двусторонней лестницы — выложенная отполированным розовым мрамором передняя Государственной библиотеки; круглый гармоничный храмик, в своем круговом движении напоминающий знаменитый храмик Брамаите в Риме (Государственная обсерватория); строгие, увенчанные скульптурой стены рукописехранилища («Матенадарана»); задумчивый силуэт памятника Хачатура Абовяна в конце улицы, носящей его имя[116]. И высоко над въездом в город со стороны Канакерского шоссе возвышается грандиозный «Монумент Победы» работы архитектора Рафо Исраэляна и того же скульптора С. Д. Меркурова. Он посвящен нашей победе в Великой Отечественной войне.

Но не только в этих отдельных зданиях и даже не только в продуманных архитектурных ансамблях красота и новизна столицы Армении. В середине 40-х годов здесь уже было немало построено великолепных зданий и законченных ансамблей. Но в республике еще не хватало огромного количества мелочей для городского быта — деревянных, фарфоровых, металлических. Дома были построены, а двери и оконные рамы плохого качества; проведены были трассы для новых улиц, но вокруг домов не распланировано, во дворах — строительный мусор. Сейчас появилась комплектность. Прекрасная архитектура в прекрасном обрамлении: все асфальтировано, вдоль улиц деревья в вырезанных на тротуаре квадратиках; к подъездам ведут культурные дорожки; чугунные решетки по рисункам художников; газоны цветов и над цветами — изящная каменная ваза, обелиск, памятник; дорожки в скверах посыпаны песком, снабжены удобными скамейками. Сама уличная жизнь изменилась. Обязательные переходы по углам, сигнализация для транспорта, чинные новые троллейбусы, масса новых автомобилей — и целое море электрического света по вечерам, тоже обдуманного, тоже связанного с планом и внешним обликом города, — от столбов до фарфоровой арматуры.

Изменилась и внутренность домов, еще пять лет назад создававшаяся нетребовательно, лишь бы взойти по лестнице, закрыть дверь на замок, иметь фортку в окне. Сейчас — красивые лестницы из разнообразных цветных плиток; дверные ручки и замки дорогого, солидного сорта, полы в комнатах дубовые, паркетные, фарфор и мрамор в кухне и ванной, холодильники, кое-где электрические плиты. Блестящая сталь, отполированное дерево, цветной кафель, майолика — все это пока еще не в изобилии, не во многих квартирах. Но город стремится к этому, и комплектность городской коммунальной культуры создает то целостное впечатление от Еревана, о котором я говорила выше.

Не сразу создалось волшебное превращение грязного губернского городишки в передовой центр социалистической республики. При капитализме всегда налицо разрыв между благоденствием отдельной верхушки и благосостоянием всего народа; дворцы там уживаются рядом с лачугами, город небоскребов может подняться среди разоренных деревень, голодных пролетарских окраин. Но чтоб вырос город в нашей стране, как вырос Ереван, коммунистам Армении вместе со всей коммунистической партией, вместе со всеми советскими людьми нашего необъятного Союза пришлось много, много потрудиться. Надо было заложить социалистические основы тяжелой промышленности, обобществленного сельского хозяйства, покрыть страну заводами и фабриками, рудниками и электростанциями, дорогами и механизмами, вырастить, воспитать, вооружить знанием народные массы — не в одной только Армении, а и во всем нашем Союзе, потому что изолированного роста одного какого-нибудь уголка в нашей великой стране, сильной своим органическим единством, нет и не может быть. Светлая мысль нашей партии, светлый, неутомимый труд всего нашего народа вложены в каждый камень строительства маленькой республики Армении, как и всего Советского Союза.

Выросла своя интеллигенция

В письме к большевикам Закавказья от 8 мая 1921 г., сыгравшем такую огромную роль в жизни закавказских народов, В. И. Ленин писал о привлечении «к строительству хозяйства интеллигенции». И старая армянская интеллигенция горячо откликнулась на зов. С первых дней революции она в большинстве своем пришла работать с коммунистической партией. Вице-президент Петербургской академии художеств, армянин родом, архитектор Александр Иванович Таманян находился в эти первые дни революции за рубежом, в столице Персии, почти без дела и без работы. Революция сперва казалась ему стихией разрушения, но когда неожиданно стали доходить до него слухи о том, что в Армении началось строительство, он поехал работать в Советскую Армению. Для архитектора целая страна, где начал строить весь народ, — редчайший и желаннейший случай в жизни.

Около двух десятков лет народный архитектор Армении Таманян строил новую страну. Он был занят всегда только одним, вся его жизнь слилась с работой, с изучением новых задач городского строительства, изучением памятников Армении, строительных материалов Армении, обдумыванием, обсуждением, созданием проектов и планировок. Во всех городах республики росли его дома, города республики постепенно и верно перекраивались по его планам, продиктованным новыми требованиями социалистического благоустройства. Так возникал новый, советский архитектурный стиль. Роптали мелкие собственники, когда сносились старые дома из необожженного сырца, падали глиняные заборы. Но на месте их прокладывались стройные пролеты улиц, покрывались асфальтом, возникали скверы, пела и прядала в каменной вазе серебряная водяная струйка, выросли теплые розовые колоннады дома-дворца, — этот дом рос, как драгоценное дерево в лесу, сперва на узкой улице, теснимый прижатыми друг к другу старыми зданиями, потом эти здания пали, как деревья от топора; вокруг него все обнажилось, он остался один на площади, и очерк его стал видимей глазу; он становился все монументальнее, покрывался драгоценным орнаментом, а площадь раздвигалась все шире и шире. Так из скромного первоначально «дома Наркомзема» вырос таманяновский Дом правительства. И все выше и выше поднималось круглое здание Нардома, ныне Театра оперы и балета — любимое детище Таманяна.

Ереванцы привыкли к сухой, высокой фигуре Александра Ивановича, к его дымчатым очкам и седой острой бородке. Они часто видели его, шедшего пешечком, не торопясь, по разворошенным, в сугробах глины и камня, улицам перепланировавшегося им Еревана. Он никогда не заговаривал о собственном быте, собственных нуждах, потому что он прочно исключил их из собственного сознания. А. И. Таманян приехал в Армению со страстной потребностью — давать и давать, творить и творить, а не брать и не устраивать свое благополучие. Все эти годы он был очень счастлив. Я не помню его вне ощущения им полноты бытия. Люди и учреждения перебирались в построенные им дома. Когда он умер, как-то припомнилось, — с хорошей гордостью за человека, с благоговением к его памяти, — что сам Александр Иванович с большой семьей не успел переселиться в отведенную ему новую квартиру — не хватило времени для этого. Сейчас, когда созданное Таманяном начинает восприниматься слитно, дополняя одно другим, когда раскрывается в городах принцип его планировки, вся армянская архитектурная молодежь воспитывается на его наследии. Так, кроме великого вещественного следа, этот народный зодчий оставил армянам и творческую традицию.

В Баку и Тбилиси хорошо знали чрезвычайно красивого старика, с молодым, горячим взглядом из-под очков, с крутым, ясным лбом, над которым сверкали серебряной белизной кудри, с тонким, изящным ртом на бритом лице. Этот старик любил жизнь, дорожил ею, любил комфорт и общество; каждый день за обедом, до глубокой старости, он выпивал рюмочку коньяку — «порцию огня», как он шутя говорил. Это был большой армянский писатель, автор романов «Артист», «Хаос», автор «Намуса» и «Из-за чести» — Александр Ширванзаде[117]. Если говорить о комфорте, то жизнь его спокойно текла бы в Тбилиси, где у Ширванзаде была хорошая квартира. Но старый человек, которому пошло за седьмой десяток, перебрался, как юноша, в столицу новой, Советской Армении, по-холостяцки ютился в гостинице, жил путешественником. Он тоже приехал давать, и давал одним своим присутствием, тонкой и высокой культурой человеческой личности, которой веяло от каждого его слова, от старомодной вежливости и наблюдательности. Это был писатель, родившийся для литературы. И, молодая еще, армянская советская литература училась у него прозрачной ясности армянского языка, глубокому реализму, умению раскрывать характеры в движении истории, в их связи с обществом и временем.

Часто сиживали он и другой могучий старик, богатырски сложенный, с румяным, бритым лицом, сочным голосом, громовым хохотом, большой артист, Абелян[118], где-нибудь за крохотными чашками кофе, во дворике голубой мечети, на скамеечке в саду, — и разговор их шел о прошлом. Но то, что раньше, до революции, душителями армянской культуры с пренебрежением расценивалось как местное, провинциальное, ничтожное, оба эти величавых старика сейчас как бы наново разматывали во весь его исторический смысл, и слова их обретали особое звучание для слушавших.

Возрожденный к жизни, освобожденный народ находил свою культуру, осознавал ее звенья: историю театра, традиции актерского мастерства со времен трагика Адамяна и актрисы Сирануш, сложное становление армянского искусства.

Иногда к ним подсаживался маленький, круглолицый, быстрый и нервный человек с ваткой в ушах, одетый небрежно и торопливо, — замечательный музыкант и симфонист Александр Афанасьевич Спендиаров [119]. Внутренним своим слухом он слушал в эти дни будущую оперу «Алмаст».

В тридцатых годах на улицах Еревана молодежь увидела и задумчивую фигуру любимейшего своего певца — Аветика Исаакяна[120]. Он жадно ходил по городу, присматривался, вживался в воздух Армении, в ее творческую атмосферу.

В столице Армении вырастали консерватория, университет. В темно-сером каменном здании возник музей; за четверть века он превратился в одну из ценнейших республиканских картинных галерей нашего Союза.

И через все эти годы прошел в наше время и работает сейчас для него большой мастер, бледный, молчаливый человек — художник Мартирос Сарьян[121]. Если архитектор Таманян был родом с Кубани, то Мартирос Сергеевич — родом с Дона. Он вырос как художник под влиянием русской культуры, получил художественное образование в России. И всю свою большую культуру отдал Советской Армении с первых же дней ее возникновения. Неутомимо и с какой-то тихой, беззвучной страстностью любит Сарьян Армению, рисует ее, не пропускает ни одного творца, ни одного деятеля, ни одного сколько-нибудь значительного работника-армянина, чтобы потихоньку, с удивительной, мягкой непреклонностью не завести его к себе на вышку, где залитая светом мастерская, словно драгоценными камнями, сверкает и греет посетителя своими горячими, ярко декоративными полотнами. Там он тихо усадит его в кресло, отойдет, приблизится, с тонким мастерством легко нанося, в длину всей протянутой руки, мазок на полотно, — и человек заживет, пойманный на портрете.

Поэты любят заходить в мастерскую Сарьяна. Один из них написал:

Не спрашивал адреса смуглый шофер

И в узкий свернул переулок.

Закат был как нежный персидский ковер,

Прохладой слегка потянуло.

Приветлив и ясен, навстречу нам шел

Художник, спокойный, как вечер.

И вот — мастерская, полотна и шелк

На кресле. И бурей навстречу

С полотен обрушился, дух захватив,

Мир счастья и ультрамарина,

И горы из солнца, и рыжий налив

Плодов и материй старинных.

И синие звери, и глиняный дом,

И женщины, в тканях суровых, —

Все было и жизнью и сказочным сном,

Весь мир в именинных обновах.

Но это и было правдивою той,

Ликующей, жадною жизнью,

Которой живем мы в своей и простой

И неповторимой отчизне…[122]

Почти все эти большие творцы съехались в Ереван в первые годы Октябрьской революции. Они были тогда еще одиночками; сила их крупных индивидуальностей, яркость их отстоявшихся, уже в полной мере выявленных дарований делала их видимыми так одиноко и отчетливо, словно очертания горных вершин на горизонте. Но шли годы. Советская власть день за днем, месяц за месяцем закладывала материальные основы новой, великой культуры. Творцы перестали быть одинокими, они вошли в союзы архитекторов, актеров, музыкантов, писателей, художников. Ценности, разбросанные по частным лицам, собраны были в музеи. Выросли здания театров, библиотек, школ. И вокруг больших мастеров поднялись молодые, талантливые коллективы, сильные уже не своей одинокой творческой индивидуальностью, не своим накопленным опытом, не передачей традиций, а ярким чувством единства, совместности, общности, кровного родства с народом; их постоянное чувство нового, постоянное продвижение вперед, радостное утверждение жизни — в счастливой опоре на коллектив, без которого они уже не могут полностью себя раскрыть.

Есть в Армении молодой химик Аракси Бабаян. На груди у нее флажок депутата Верховного Совета республики. За что она получила этот флажок? У Аракси Томасовны много заслуг перед родиной. Она имеет немало научных работ. Применив методы академика Фаворского, она разработала простой способ получения одного интересного класса органических соединений, исходного для целого ряда других полезных веществ, и этот простой способ получил в нашей отечественной химии название «метод Фаворского — Бабаян». Но химиков, и очень талантливых, крупных химиков, сделавших ценные новые открытия, в Армении немало: ведь Армения — это страна развитой химической промышленности. Однако не все они депутаты верховного органа. В жизни Бабаян есть страничка, в которой сама она не видит, впрочем, «ничего особенного»…

Разверните осенние номера армянских газет и поищите в них сведения о приеме в вузы. Огромное количество заявлений. Но даже и осенью 1950 года львиная доля этих заявлений падала на исторический факультет. А пять лет назад те, кто шел на химический, исчислялись единицами. Профессору химии Аракси Бабаян это не могло быть безразлично. Химическая промышленность развивалась в Армении бурно, ей нужны были кадры, а в аудитории так мало студентов! Десятки причин подсказывали объяснение: история увлекала ребят еще со школьной скамьи — увлекала и с помощью армянских исторических романов и наличием древних архитектурных памятников, музеев, знаменитым «Матенадараном» — собранием летописей, постановками в театрах. Но одно, главное объяснение вытеснило все прочие: не умеют так преподавать химию, чтоб она зажгла, увлекла, потянула заниматься ею все глубже, все дальше; не умеют раскрыть перед школьниками эту интереснейшую из наук! Для Бабаян она была интереснейшей; Бабаян видела в ней все, чем можно было зажечь и увлечь.

И вот она пошла к директору той школы, где училась ее дочь, с необычной просьбой: нельзя ли ей бесплатно руководить кружком для желающих более глубоко познакомиться с химией? Директор ответил: нельзя. Не было такого случая. Нет таких правил. Не получено указаний.

Аракси Бабаян не отступила. Школа отказывает — есть еще Дворец пионеров. В Ереване, как и всюду у нас в Союзе, замечательный Дворец пионеров, ему отведен прекрасный особняк, и в нем — это также общая для нашей родины черта — легко и охотно подхватывается всякая умная инициатива по части самодеятельности: ведь сами ребята влияют в этом отношении на руководителей. И Ереванский дворец пионеров гостеприимно отозвался на предложение Аракси Бабаян.

Обратились в школы с просьбой выделить лучших, наиболее интересующихся химией учеников, отвели отдельный уголок, создали свое лабораторное оборудование, назначили часы — три раза в неделю. Так начались занятия Аракси Бабаян по химии с двумя десятками ребят. Не месяц, не два и даже не год длилось глубокое и серьезное увлечение молодого ученого своей добровольной нагрузкой. Она работала так три года, с 1945 по 1947. Она не порывает связи с Дворцом пионеров и в последующие годы. В результате почти все из ее учеников стали студентами химического факультета, одна ученица — у нее в лаборатории и уже подготовила кандидатскую работу.

Глаза у Бабаян зажигаются, когда она вспоминает свою любимицу, способную молодую химичку, которой нет еще и 21 года:

— Это талант! Очень одаренная. Большая будет польза родине от нее. Уже сейчас она ведет нужную, интересную работу…

Маленький как будто факт — вести кружок во Дворце пионеров. Но для него нужно много: нужно государственно взглянуть на связь своей науки с промышленностью; нужно захотеть помочь родине, захотеть, не дожидаясь ее особого зова; нужно страстно любить свое дело, чтоб передать эту любовь ребятам; нужны стойкость, терпение, постоянство в проведении задуманного в жизнь — из месяца в месяц, из года в год. И все это добровольно, от себя, вот именно — «без установленных правил», «без данного свыше указания».

Я привела для читателя этот рассказ об Аракси Бабаян, чтобы яснее показать, какие новые люди выросли в молодой советской республике Армении за истекшие тридцать лет. Новизна этих людей, подчас и незаметная для них самих, проявляется не в чем-нибудь одинаковом для всех, а у каждого по-своему, в самых разных делах и поступках, и надо много привести случаев, о многом рассказать, чтоб подойти для самого себя к какому-то обобщению, провести под этими делами итоговую черту.

Возьмем, например, большой показатель выросшей культуры республики — данные Министерства здравоохранения и Министерства просвещения. Обычно их называют вам уже в виде результатов или в виде растущей колонки цифр. В 1950 году около 45 процентов всего бюджета в Армении было предназначено на просвещение. Почти половина всех расходов целой республики! Ясное дело, как должно было двинуться вперед образование, — ведь сейчас в Армении обязательно не только всеобщее начальное обучение, но и среднее: 7- классное для сел и 10-классное для городов. Если представить себе, на что потрачены ассигнуемые деньги, то в воображении сейчас же встанут светлые здания, вновь, построенные или ремонтируемые, встанет рост числа школ, числа учебников, лабораторий, вспомогательных пособий, школьной мебели, спортивного инвентаря и т. д.

Ну, а теперь зададим себе вопрос: что происходит в школьном деле Армении вне бюджета, как говорится, «бесплатно», без особых ассигнований, в рамках обычного течения жизни? И тут встает прежде всего тот новый факт, который в последние годы становится все заметнее, а раньше был почти невидим, не бросался в глаза. Факт этот — культурный рост самого учителя, армянского учителя городских и сельских школ. Группы городских и районных учителей постоянно используют свой летний отдых на познавательные экскурсии по родной республике, на познавательные поездки в образцовые школы Ленинграда и Москвы; 160 аштаракских районных учителей получают заочно высшее образование, а 11 сельских учителей уже окончили заочно Ереванский пединститут. И это уже не единицы, не исключения. Людей тянет учиться, образовывать себя, расти дальше, а государство дает им эту возможность.

Учитель истории в семеноводческом колхозе «Кармир Октембер» Г. Сенекеримян — заочник пединститута. И он же входит одним из агитаторов в местный колхозный агитколлектив. Агитационная работа стала для него школой отдачи и получения, — той великой школой, где, творчески отдавая себя, человек внезапно находит могучий метод своего личного культурного роста. В 1950 году он провел в колхозной бригаде беседу «За что сейчас борются труженики деревни Советской Армении?». Уже по заглавию видна постановка темы: не труженики «нашего колхоза», а всей Армении. Что сделал учитель в этой беседе? Он предварительно изучил по газетам обращения к работникам сельского хозяйства октемберянских хлопкоробов, арташатских виноградарей, иджеванских табаководов, гукасянских животноводов и т. д., выписал на бумажку их основные обязательства, продумал и сообщил о них в беседе. Иначе сказать, он связал труд своего колхоза с трудом всей республики, заразил людей трудовым подъемом, дал пережить всеобщность этого подъема, окрылил этим своих слушателей. На людях, на массе люден всегда легко подхватить и поднять свою долю труда. А для себя этот учитель-агитатор приобрел драгоценные знания и по экономике и по агрокультуре Армении, — он, по сути дела, в агитации нашел своеобразное средство и для самообразования.

Но культурный рост учителей резко повышает и культурный рост учащихся. В итоге — повышение знаний учителей, к которому сами они с пробудившейся любознательностью тянутся, отдавая ему законные часы своего отдыха, законный летний отпуск, идет на пользу общего подъема культуры в республике, на улучшение преподавания, на возросшую содержательность и интересность урока, на пробуждение интереса к знанию в учениках. Могучим условием движения к будущему становятся такие личные усилия советских людей, которые не предусмотрены бюджетом или предусмотрены только отчасти.

Заглянем и в цифры Министерства здравоохранения. Вот любопытная страничка. Армения, несмотря на свой здоровый горный климат, всегда сильно страдала от малярии. Болезнь эта заносилась в нее с личинками комаров из Ирана, приживалась на стоячих болотцах, на рисовых полях, затопляемых водой. Но по сравнению с тем, что было до революции, малярия в Армении сейчас сократилась в сорок раз, а по сравнению с годом — в три раза. Откуда же получилось число три, как его расшифровать? Разумеется, тут играют роль общие меры, огромные гидромелиоративные работы, которые ведутся в Армении из года в год и особенно усилились в нынешнем году, вместе с могучим движением за преобразование природы, охватившим весь наш Союз. Не мала роль и самого Министерства здравоохранения, применившего ряд лечебно-профилактических мер. Из них, как известно, большое место в бюджете занимают специальные малярийные научные учреждения, диспансеры, заливка болот нефтью, хинизация населения и т. д. Но спросим опять: нет ли тут чего-нибудь вне бюджета, чего-нибудь добровольного или хотя бы требующего самой небольшой затраты средств? Да, есть.

Вот эчмиадзинское село Зейва. Болото возле него всегда было рассадником малярийных комаров. Но в 1950 году малярия в Зейва исчезла. Жители, привыкшие, чтоб их «трепало», видят — нет и нет лихорадки, ничто их не «треплет», не клонится голова ко сну. Да и в жилье нет досадного комариного ззу-ззу, тоненького, звеневшего день-деньской в прошлые годы. Чем же спаслось село от малярии? Осушением болота? Ничуть. Болото стоит, как раньше стояло. И личинки злостного комара водятся в нем по-прежнему. Но жилье крестьян свободно от комара, в него он не залетает. Крестьяне сами оградили деревню Зейва от комара раствором «ДДТ»: им были опрыснуты наружные и внутренние стены жилья, и комары, а с ними москиты и другие вредные насекомые, бесследно исчезли. Этим раствором обрабатываются сейчас с блестящими результатами многие села и города Армении.

Два года назад среди школьников и пионеров было поднято массовое движение по сбору и уничтожению сонных зимних мух. Охота на мух велась со всею детской «приключенческой» страстью. И те, кто просыпается сейчас в жаркий летний день, не чувствуют досадного ползания мух по лицу, этой пытки, начинавшейся с первых слабых проблесков рассвета. Мух в комнате нет. И те, кто идет на базар с корзинкой, спокойно подходят к виноградному ряду, — золотистые гроздья лежат чистые, сухие, они не шевелятся от несметного полчища мух, как это было еще совсем недавно.

Массовое движение школьников поощряется министерством. Ребята знают, что получат в подарок тетрадки, карандаши, школьные пособия. Но они и другое знают: счастье большого общественного дела, прелесть настоящей, полезной борьбы, в которой они, ребята, освобождают свою республику от одного из ее бичей.

Свою новую, блестяще одаренную молодую интеллигенцию воспитал армянский советский народ. Когда-то (десятка два лет назад!) Нор-Баязетский район считался одним из самых отсталых, самых глухих в республике. А сейчас туда едут соседи послушать замечательное слово двух лекторов — Героев Социалистического Труда А. Григоряна и С. Карапетяиа — о том, как они организуют труд в своих колхозах. Организация труда — ответственная и сложная наука. Умение почувствовать свои кадры, знать, кто на каком месте хорош, и расставить людей так, чтобы каждый развернулся в полноту своей силы, — это редкое умение стало достоянием рядовых работников, завоевано ими в повседневном труде, воспитано в них великой коммунистической партией.

Все эти черточки нового — близость к своему поколению, отдача себя, своего времени, своей энергии и способностей не «жертвенно», как делалось в далеком прошлом, а естественно и просто, как бы находя свое призвание в этом щедром выходе за рамки обычного труда, — эти черточки нового служат великим мостом для перехода из сегодняшнего дня в завтрашний, и они отмечают новых людей — людей наступающего коммунизма.

Прогулка по городу. Наука в Армении

С высоты деревушки Канакер идет вниз шоссе, переходящее в широкую улицу Абовяна.

С высоты деревушки Канакер в 10-х годах прошлого века мальчиком спустился вниз, на улицу, получившую впоследствии его имя, и сам Хачатур Абовян — гениальный основоположник новой армянской литературы и нового языка армян.

Судьба этого голубоглазого худенького человека, широко образованного педагога, искалеченного русским самодержавием и армянским клерикализмом, глубоко трагична, и еще многие десятки лет, может быть столетия, будет обращаться к этой судьбе искусство поэта, скульптора, музыканта, историка в Армении. В старом губернском городе Ереване Абовян работал последние четыре года своей жизни, все больше теряя силы, разуверяясь в возможности помочь родному народу. Конец его так же трагичен, как и короткая жизнь. Он не умер, — он просто вышел из дому и непостижимо исчез немногим больше сорока лет от роду… Никто никогда не видел его трупа.

Но в новый, светлый город Ереван, столицу Советской Армении, Хачатур Абовян вернулся. Там, где он присаживался отдохнуть, у верхнего конца улицы, стоит его памятник, — не очень большая, на первый взгляд как-то незаметная, не бросающаяся в глаза фигура интеллигента 40-х годов прошлого века. Он стоит и глядит на город, на родные камни, на проходящий народ, просвещению и культуре которого отдал столько своих бессонных ночей, столько горячих юношеских дум и терзаний, страстного вдохновения, отчаяния, нежности, — всего того, что сам он назвал «неизлечимою болезнью сердца»; и словно шепчут его губы сквозь камень: «Вот оно, пришло, наступило, сбылось». Потому что пришла, наступила, сбылась новая, органически выросшая культура Армении.

Вся улица Абовяна — живой рассказ о ней. В нашем советском городском быту наблюдается очень интересная вещь: комплексное строительство научных учреждений обычно за городом или у черты города, часто на возвышенном месте. В прошлом это было разве на Васильевском острове в старом Петербурге или в Москве, на Девичьем поле, но там дело шло об одном только учреждении — группе корпусов Академии наук или медицинских клиник. Сейчас, на примере молодого советского строительства Еревана, мы видим, как не одна только Академия, но и Государственный университет, и Медицинский институт, и лаборатории, больницы, станции, астрономическая обсерватория, государственное рукописехранилище «Матенадаран», Государственная библиотека имени Мясникова стягиваются к одному городскому району. И какое обилие культурных учреждений выросло в этом районе за советское время!

На тротуаре — группа молодежи. Это студенты. Их можно сразу узнать по книгам в руках, по серьезному вниманию в лицах. Здесь, неподалеку, — Ветеринарный институт; по левую сторону проспекта, если идти вниз от Канакера, — большое темно-серое здание Университета. Здание уже старое, не вмещает своих аудиторий, отдельные факультеты стремятся выйти за его стены. Много лет здесь шла большая и серьезная работа; задолго до образования самостоятельной Академии наук и до открытия предшествовавшего ей Армянского филиала Академии наук СССР (Армфан), разнообразная исследовательская, научная, издательская работа велась в Армении в стенах этого университета. Здесь изданы были многие ценные труды историков Я. А. Манандяна и А. Р. Иоаннисяна, оригинальные исследования лингвиста-филолога Г. А. Капанцяна, филологов-литературоведов А. А. Тертерьяна, Русета Оганесяна и др., фундаментальные словари старейшего армянского ученого Рачиа Ачаряна «Этимологический» и «Словарь собственных имен» и т. д. При всей молодости Ереванского университета (он был открыт в 1921 году) он сумел создать свою традицию, и на работах его ученых есть отпечаток этой традиции. Когда в Армении образовалась Академия наук, университетская научная работа не только не была поглощена ею, но и сумела в известной мере сохранить свой самостоятельный отпечаток.

На правой стороне проспекта Абовяна, против университета, в густой зелени сквера с памятником Гукасу Гукасяну работы скульптора Степаняна, расположился красивый маленький павильон обсерватории, опоясанный ожерельем легких колонн. Здесь хозяин — крупный астроном-математик профессор В. А. Амбарцумян[123], один из оригинальнейших ученых нашего Союза, ныне президент Академии наук Армянской ССР.

Сама Академия наук еще находится во временном здании, на той же стороне улицы Абовяна, где и обсерватория. Но сейчас она разрастается в целый город дворцов и вилл, окруженный садами, получает здания для своих институтов, опытные поля, лаборатории, благоустроенные жилища. В проектах академического городка — любовь к симметрии, к геометрически точному расчленению пространства, завезенная в этот древний восточный город с далекого северо-запада, из Ленинграда.

Для ученых Армении связь с Россией и со всем нашим великим Советским Союзом, с его университетами и крупнейшими учреждениями, очень характерна, — быть может, настолько же, насколько была она характерной и для покойного академика А. И. Таманяна. В семье крупных ученых Советского Союза находятся такие армяне, как В. А. Амбарцумян, выдающийся физик Абрам Исаакович Алиханов и его младший брат и помощник в работе физик Артем Исаакович Алиханян. Многие исследователи, плодотворно работавшие в Москве, Ленинграде и других городах СССР, либо перебрались в Армению, либо отдают ей немало своего времени и сил. Среди них — академик Иван Васильевич Егиазаров, перевезший в Ереван свою замечательную, первую в Союзе, лабораторию по испытанию моделей гидротехнических сооружений; создатель труда по геологии Армении, академик Константин Николаевич Паффенгольц; учитель целой плеяды молодых машиностроителей академик А. Г. Иосифян; академик Г. А. Бабаджанян, ведущий интересную и оригинальную работу в Институте генетики и селекции, и другие. Широкий и смелый русский стиль научного исследования не мог не отразиться на молодой Академии наук Армянской ССР еще и потому, что первым ее президентом был избран Иосиф Абгарович Орбели, не только ленинградец, но и патриот Ленинграда, многолетний директор Эрмитажа, создатель его знаменитого Восточного отдела. Он участвовал в спасении сокровищ Эрмитажа под фашистскими бомбами во время блокады. Он выступил на нюрнбергском процессе фашистских военных преступников обличителем их варварства. Суд увидел его львиную голову с волнистыми волосами, густыми бровями и бородой, осеребренными сединою, и услышал бархатистый, рокочущий голос превосходного оратора, убедительно доказывавшего, что фашисты не случайно бомбили Эрмитаж, что они хладнокровно и сознательно избирали его мишенью.

Вместе с И. А. Орбели в Ереван приезжали работать сотрудники Эрмитажа — такие крупные ученые, как К. В. Тревер и Б. Б. Пиотровский. Они участвовали в раскопках и изучении древних поселений в Армении, особенно памятников урартской культуры, крепости Кармир-Блур над Ереваном.

За короткое время существования Академии наук Армянской ССР проделаны очень крупные работы. В области гуманитарных наук — собран, критически пересмотрен и переведен эпос о Давиде Сасунском, тысячелетие которого отпраздновано незадолго до Отечественной войны; изданы четырехтомный «Толковый словарь армянского языка» академика С. Т. Малхасяна; монументальная история армянской литературы старейшего ученого Манука Абегяна; ценное исследование Б. Б. Пиотровского «История и культура Урарту»[124], капитальное исследование Тороса Тораманяна «Материалы по истории армянской архитектуры»[125], содержательный труд академика Я. А. Манандяна «Тигран Второй и Рим» и большое количество других работ, частично упоминаемых мною в тексте; проведена конференция по раннему Ренессансу в странах Закавказья, на которой по сути дела были заложены основы для серьезной разработки этого исторического вопроса.

Еще более важные работы ведутся в физико-математической, биологической, геологической, химической, гидротехнической, агробиологической областях. У самых вершин Арагаца поднялась Всесоюзная лаборатория братьев Алихановых по изучению космических лучей; в ереванской низине заработала гидротехническая лаборатория И. В. Егиазарова по изучению моделей для гидроустановок; создана мощная обсерватория в Бюракане, для которой получено прекрасное оборудование.

Над «Историей медицины в Армении» систематически работает академик Л. А. Оганесов и многие, многие другие. Мы не охватываем здесь все имена и все работы, особенно производившиеся после войны, да и не в силах этого сделать. Но мы все же развертываем перед читателями этот список имен, потому что он ярко показывает всю степень внимания коммунистической партии и советского правительства к росту науки и необычайный расцвет науки в маленькой республике, где до революции никаких ученых, кроме монахов, имевших звание доктора наук, вообще не было, а ученым армянского происхождения, разбросанным по всей России и за ее пределами, не нашлось бы применения в тогдашней «Эриванской губернии».

Послевоенная пятилетка потребовала еще большего сближения научно-теоретической мысли с инженерно-технической практикой, с новаторами стахановского движения в промышленности, с Героями Социалистического Труда, мичуринцами-опытниками полей и садов. Это не могло не отразиться самым решительным образом на теме и характере академических работ. Стоит только представить себе, что нужно было сделать в Армении за пятилетку, — и острая нужда в помощи ученых, в новой перестройке их работы сразу становится ясной.

Республике нужны были геологические исследования, нужно было крупное водное строительство, — ведь в одном только Ереване предстояло проведение второго водопровода, расширение водопроводной сети на 40 километров, а канализационной — на 30 километров, то есть увеличение воды в городе в два раза; республике нужны были исследования для целого ряда химических производств в Кировакане, в Алаверди, для завода синтетического каучука, для алюминиевого завода.

За пять лет промышленное строительство в Армении по существу изменило весь производственный профиль республики, — до такой степени бурно развернулось оно. Свыше десяти новых крупнейших заводов в одном только Ереване означали создание и работу десятков новых лабораторий. Все это потребовало помощи химиков, технологов, гидрологов, геологов, техников; все это определило тематический план десятка институтов Академии наук; все это вызвало нужду и во множестве технических работников среднеинженерного состава — мастеров, чертежников, — и в республике создаются сейчас десятки новых техникумов. Наконец разворот строительства проводится под общим для всего нашего Союза лозунгом максимальной механизации. В сельском хозяйстве нужно полностью овладеть травопольным севооборотом, решить вопрос о своей пшенице, поднять продуктивность животноводства, освоить гнездовой способ посева леса.

Ученые Армении щедро и всесторонне ответили на этот огромный запрос. Институт сооружений и материалов, работая над проблемой замены дерева, дал ряд практических предложений, и на заводе имени Дзержинского уже построены станки, которые в десятки раз интенсифицируют тёску и обработку камня; работы института по легкому бетону, по каркасам для высотных строек, как и работы его руководителя, одного из ведущих ученых в области сейсмографии, проф. Назарова, уже вышли за пределы республиканского значения. Институт водноэнергетический опробует и изучает (на действие воды) не только модели основных гидротехнических сооружений республики, но и модели великих строек коммунизма. Институт генетики и селекции неутомимо внедряет в сельскохозяйственную практику новые мичуринские сорта, обеспечивает республику армянской пшеницей. Институт животноводства решает животноводческую проблему, создает продуктивные новые породы скота, вывел ценнейшую породу овец, кроликов и т. д., а Институт растениеводства решает проблему кормовой базы.

Я даю лишь самый беглый перечень институтов, о работе которых, — о каждой работе каждого института, — можно было бы написать отдельную книгу.

Практическое значение целого ряда научных дисциплин и исследовательских институтов при Академии наук видно каждому хотя бы в самом названии института, в самом характере науки. Читателю легко представить себе, как ученые этих наук поворачиваются лицом к практическим задачам. Не так легко представить себе, что происходит в одной из отвлеченнейших научных областей, в математике, руководимой в Армении моим однофамильцем академиком А. Л. Шагиняном.

Надо сказать, что в Армении своей математики как науки долго не было, не имелось кадров для организации кафедры, для чтения многих факультативных курсов, для преподавания многих традиционных дисциплин. А без развития и движения математики как науки нет и не может быть развития и движения прикладных областей, основанных на математике. И вот академику Шагиняну, помимо его собственной большой творческой работы, пришлось заняться еще и безмерно важным для республики повседневным, терпеливым трудом организатора и педагога. Он помог создать в социалистическом Ереване культуру математики, поднять и воспитать молодые кадры. Сейчас во всем нашем Союзе, да и далеко за его пределами, знают о молодом ученом, избранном в две Академии наук (Армянскую и СССР), — Сергее Никитовиче Мергеляне; в три года окончив Ереванский университет, в полтора года московскую аспирантуру у проф. Келдыша, он написал интереснейшую работу по «Теории наилучших приближений в комплексной области».

Пройдут годы, — и, быть может, то, что встает перед нами законченным очерком уже созданного, большого культурного целого, покажется нам через несколько лет только робким началом гигантского развития науки и техники в Армении.

В верхней части города. «Матенадаран»

Так велика иллюзия низкого расположения Еревана («счастливая яма», «глиняный горшок»), что вы совершенно забываете его высотную отметку — курортную, почти высокогорную, превышающую Кисловодск. В верхнюю часть идут гулять; вверх разрастается будущий город, — к Канакеру, к Нор-Арабкиру; туда протягиваются трамвай, троллейбус; наверх, в старинное предместье Норк, с его виллами, садами и детским санаторием, выезжают «на дачу». Кверху прорезывается, весь в густой зелени, в лучших архитектурных образцах «индивидуального» строительства, новый проспект Баграмяна. И сюда, у самого подъема вверх, забрались, кроме Академии, университета и больниц, еще и другие важнейшие культурные учреждения республики.

Здесь прежде всего штаб армянской энергетики, великолепное здание Армэнерго, внутри облицованное розовым конгломератом. В прохладу этих высоких комнат с натертым до блеска паркетом стекаются все реки и речки Армении, замирая на стенах «профилями», цифрами будущих киловатт-часов. Всего несколько лет назад в небольшой комнатушке бывшего скромного «водхоза» начиналась эпопея первой районной гидростанции Армении — Дзорагэс. А сейчас Дзорагэс уже «весь в прошлом»: 15 ноября 1932 года он дал первый свой ток Алаверди с одного агрегата; 6 августа 1933 года заработал второй агрегат, прошла линия передачи на Кировакан; 1 июня 1934 года Дзорагэс официально принят в промышленную эксплуатацию; а в июне 1938 года он уже влился в общеармянский куст, вкладывая в этот «общий котел» 14 тысяч киловатт. Третий свой агрегат он отдал освобожденным от немецко-фашистской оккупации районам Северного Кавказа. И люди, работавшие на стройке помощниками монтера, тоже выросли вместе с ней: С. Я. Татевосян стал старшим научным сотрудником, А. М. Аймегикян — главным механиком…

В белом доме с тяжелой колоннадой — Государственное издательство и рядом огромная типография. Тут же неподалеку одна из интереснейших лабораторий Академии наук, руководимая академиком И. В. Егиазаровым, точнее — три лаборатории, соединенные вместе: гидравлики сооружений и потоков, гидроагрегатов, моделирования целых энергосистем. На площадках ее вы можете гулять по модели всего Куйбышевского узла, вы можете увидеть русло реки Волги со всеми сооружениями, существующими пока только на одной модели. Масштаб ее — одна стопятидесятая натуральной величины; это самая большая модель из всех имеющихся в нашем Советском Союзе. На этой модели, подвергаемой действию воды, ученые лаборатории ведут при помощи новых приборов, измеряющих колебания уровня воды, автоматически записываемые на осциллографе, изучение явлений неустановившегося волнового движения водного потока в пределах Куйбышевского гидроузла.

В изящном особняке Государственной библиотеки, с ее ценными книжными фондами и коллекцией первопечатных книг, с ее крупными вкладами последних лет (книгами бывшего «Лазаревского института» и др.), временно приютился «Матенадаран», в точном переводе «рукописехранилище». Для него, по проекту архитектора Марка Владимировича Григоряна, достраивается окруженное парком, из базальта и прямо в базальтовой скале, особое, величественное здание, с широкой лестницей, ведущей ко входу, со статуями армянских историков по оба крыла, с подземными хранилищами и античной залой для занятий.

Богатства «Матенадарана» составились из рукописных фондов Эчмиадзина, отдельных армянских монастырей, в их числе Ахпатского и Севанского, и многих других источников. Сейчас в нем насчитывается девять с лишним тысяч рукописей и множество фрагментов, пергаментных вставок, от двух до шести страниц, из более древних рукописей, находимых за переплетами, куда их помещали переписчики для придания твердости переплету и чтобы защитить рукопись от сырости.

В 1945 году вышла вдохновенная книга академика И. Ю. Крачковского «Над арабскими рукописями». В ней автор подробно рассказывает о своих скитаниях по лицу земли в поисках нужных ему рукописей. Тихие залы самых разнообразных библиотек, удивительные образы самых несхожих ученых всевозможных национальностей проходят перед читателем. От рукописного отдела Публичной библиотеки и Азиатского музея в Петербурге до «Восточной библиотеки» в Бейруте, Хедивской и Аль-Азхари в Каире; от Национальной библиотеки Парижа до больших и маленьких, шумных и тихих библиотек Алеппо, Иерусалима, Александрии — всюду склоняется русский ученый с любовью над пожелтевшим пергаментом, вчитываясь в далекое, ушедшее время… Но время, оказывается, не ушло, забытые письмена живут, тихие залы полны великого внутреннего движения. Живой, реальный Египет, живая Сирия, где сейчас борются порабощенные империалистами народы за свое национальное бытие, встают из шелестящих листов тысячелетней давности. Потому что, отвлеченные для буржуазной науки, эти пергаменты конкретны, как кровь сердца народа, для потомков тех, кто писал их, и для представителей новой, социалистической науки, не знающей «мертвых культур» и «мертвых народов». Академик И. Ю. Крачковский, закончив свою книгу, написал в «прелюдии» — предисловии:

«Вспоминая свои переживания над рукописями, я не мог не говорить о том, как малейшая деталь работы здесь связывается с широкими вопросами истории культуры, как все в конечном итоге вливается в мощное движение на пути к высоким идеалам человечества» [126].

Для каждого ученого наших национальных республик такое чувство над рукописями, над «малейшими деталями работы» с ними естественно и понятно. Но в Армении к этому прибавляется и другое чувство, которое можно назвать объективной гордостью; древние армянские летописцы и наследство их заслужили славу в кругах ученых.

Много раз значение армянских летописцев критически обсуждалось и переоценивалось, а новые и новые открытия, которыми ученые обязаны армянским рукописям, не прекращаются и до сих пор, потому что богатства их еще не изучены и не исчерпаны.

Армяне-миниатюристы внесли свой вклад в искусство украшения книги, а древние армянские летописи повлияли на создание некоторых мировых мифов и сюжетов, — таких, например, как Ара Прекрасный, — Ярило, Эрос, вечно возрождающийся бог весны, или Агасфер, вечный странник, которому не дозволено умереть. О том, что легенда об Агасфере армянского происхождения, можно прочитать в хронике Филиппа Мускэ, в английской летописи Матвея Парисского, писавшего в XIII веке о посещении армянского епископа, рассказавшего ему эту легенду; на того же епископа ссылается и итальянский астроном Гвидо Бенати, приводя легенду[127].

Но армянские монахи-летописцы забредали в Европу не только в XIII веке, а и в VII, спасаясь от власти арабского халифата. Вот что пишет А. Н. Свирин в своем исследовании «Миниатюра древней Армении»:

«Арабское завоевание способствовало проникновению в Англию и Ирландию монахов коптских, сирийских и армянских, имена которых упоминаются в ирландских молитвенниках, например, египтянин из Disert-Milaig, армянский епископ de Kiilgh и многочисленные „ромей“, то есть византийцы. Эти люди принесли с собою искусство украшения книги… Достаточно взглянуть на евангелие VIII века в библиотеке имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (F, VI, № 8), чтобы убедиться в наличии восточных элементов в ирландском искусстве»[128].

С такими предварительными сведениями мы переступаем порог временного ереванского помещения «Матенадарана». Особый воздух, — суховатый дух пергамента, дыхание пальмовой и кипарисовой пыли от дощечек переплета, металлический запах бронзовых застежек и — словно цветы в комнате — странный аромат древних миниатюр, как если бы художник растирал вместе с тушью, с киноварью, с эмалью и позолотой одному ему ведомые сухие эфирные масла, — охватывает вас. Временное хранилище еще очень несовершенно. Здесь темно, как и полагается, но еще недавно рукописи за недостатком места не были разложены на расстоянии друг от друга, а плотно лежали в сундуках, обитых цветною жестью. Страстный патриот своего дела, директор «Матенадарана» проф. Г. Абов показывает сперва самую старую бумагу в нашем Союзе, бумагу X века, на которой переписаны работы знаменитого математика VII века Анания Ширакаци. Это самая древняя рукопись «Матенадарана» на бумаге.

За нею кладут перед вами древнейшую рукопись на пергаменте, так называемое Лазаревское евангелие, написанное по армянскому летоисчислению в 336 году, то есть в 887 году по нашему исчислению (армяне вели свой счет с 551 года, принимая его за первый). Но в «Матенадаране» есть и более древние образцы: палимпсест от V века, найденный в переплете рукописи 1283 года, и другие фрагменты VI и VII веков. Евангелие от 1053 года с дивными миниатюрами художника Ованнеса; евангелие 1193 года на пергаменте, с сиянием прочных красок армянских миниатюристов, с фигурами двух заказчиков под одной из миниатюр; евангелие 1411 года — с приписками на еврейском языке. Очень интересна рукопись XV–XVI веков — «Александрия» Псевдо-Калисфена, переведенная на армянский язык, с рисунками художника Акопа. А вот рукопись, вызвавшая в Армении множество разговоров и надежд. Она из Турции, написана в 1280 году. В ней собраны духовные проповеди, а в самом ее конце несколько страничек из некоего Зенона «О добре и зле», перевод с греческого от VII века. История античной и средневековой литературы знает несколько Зенонов. От древнегреческого философа Зенона, как известно, не сохранилось ничего. Работники «Матенадарана» долго лелеяли в тайниках души невероятную надежду: не окажется ли этот их Зенон тем, единственным, — надежда, конечно, мало на чем основанная.

В «Матенадаране» много рукописей, интересных для братских республик, — древнегрузинских и азербайджанских. В дни подготовки к юбилею Низами Гянджеви[129] большим событием было обнаружение «дивана» (сборника стихов) Низами на азербайджанском языке. Есть здесь и «Хамсэ» (пятикнижие Низами, охватывающее пять его поэм) от 1560 года и более редкие экземпляры узбекского классика Алишера Навои[130] — «диван» от 1499 года. В философском отделе среди множества ценных рукописей — несколько переводов Аристотеля. В этом отделе, как, впрочем, и в других отделах, мы встречаем армянских ученых, погруженных в живую работу.

«Матенадаран» — древнейший мир книги и высокой культуры ее — раскрывается в живой и бессмертной связи своей с современностью.

На черном небе над Ереваном зажглись крупные звезды. Внизу, в городе, сразу со всех сторон вспыхнули тысячи огней. Мы прощаемся с древней книгой и по ступенькам сбегаем в современность.

Выставки и музеи Армении

За четверть века до Октябрьской революциив Тбилиси работал геолог Ованнес Карапетян[131]. Он обладал редким талантом — чувствовать и угадывать месторождение, и его нарасхват приглашали для экспертизы всевозможные крупные компании. Закавказье было тогда еще мало обследовано. Карапетян со своим геологическим молоточком пешком обходил неисхоженные ущелья, взбирался на скалы и всюду, щурясь на неожиданную находку, отбивал себе образцы пород или редкие минеральные курьезы. Так изо дня в день он накапливал свой музей, где можно было увидеть красивые кристаллы пирита из медных рудников Армении, тяжелые кристаллы азербайджанского магнитного железняка из Дашкесана, круглые черные зерна, «оолиты», богатейшего грузинского марганца из Чиатури. Геолог мечтал о создании огромного музея в своей родной стране, Армении, о первой литологической карте для нее. И после революции он перебрался со всеми собранными им сокровищами в Ереван, а умирая — завещал их республике.

В первые годы революции молодая девушка Сиран Тигранян, советский инженер-геолог, ездила в экспедицию на практику, проводила ночи у костра, спала в шалашах, с наслаждением взбиралась на седло и давала ласковые имена своей крестьянской мохнатой лошадке. Прошло четверть века. Сиран Тигранян стала заведовать Геологическим музеем в Армении, начало которому положила коллекция О. Т. Карапетяна.

Спустившись по улице Абовяна к центру, почти тотчас за гостиницей «Интурист», во втором этаже небольшого, стиснутого соседними домами особняка находишь этот музей, открытый в утренние часы. Рядом с его экспонатами — учебные коллекции для молодых геологов. Музей не очень велик, но в нем есть постоянное движение к новому: меняются экспонаты, прибавляются отделы вновь открытых месторождений, растет познавательная часть — графики, диаграммы, рисунки на стенах. Лучше всего представлен туф — всех видов и оттенков. Армения, «страна камней», царство строительного материала, всяческого: и цемента, и глины, и стекла, и черепицы, и кирпича, и пемзы, всего, что замешивается из вулканической глины, песка и кальцита, — встает сиянием красно-желто-фиолетовых туфов на длинных полках. Богато показан поделочный материал, мрамор из Арзакенда и оникс Агамзалинского месторождения под Ереваном, где уже побывал читатель, розовый и голубоватый агат из села Севкар под Иджеваном, куда читатель еще заглянет. Со стены глядит знакомая станция метро «Площадь Свердлова», но кажется, что мы знакомимся с нею на этом рисунке впервые. Шахматные плиты ее мраморного пола совершили далекий путь в Москву: черные квадраты из знаменитого черного арташатского мрамора, белые — из агамзалинского оникса. Серые многогранники ее колонн тоже армянские — из серого арзакендского мрамора.

В музее можно увидеть и золотистые кристаллы гипса из Котайкского района, и севанские хромиты, и медь, и много другого, чем богата республика. Составлена литологическая карта, о которой мечтал старый геолог Карапетян. Много талантливых геологов работает сейчас в Армении. Фундаментальный труд в 80 печатных листов «Геология Армении» написал действительный член Академии наук Армянской ССР К. Н. Паффенгольц.

Если вернуться из Геологического музея к гостинице, видишь по правую сторону от гостиницы приземлившееся здание старой мечети с круглым куполом персидской кладки, с узеньким входом в большой прохладный зал, кажущийся подземным.

Зал мечети используется местным союзом художников — и не только им — для периодических выставок. Тут всегда можно увидеть какую-нибудь городскую новинку, связанную с текущей заботой дня, проекты перепланировок городов, модели новых строек или машин, кустарные изделия; в дни войны здесь была выставка остроумных карикатур художников С. Арутчана и Чилингаряна.

Но чтоб узнать искусство Армении, надо идти вниз по улице Абовяна, дальше, за Геологический музей, оставляя по правую руку Комитет по делам физкультуры и спорта, к большому, занимающему целый квартал зданию из туфа. Одним своим концом это здание выходит на новую просторную площадь, лучшее место в городе, где стоит огромная прекрасная статуя Ленина. Оно глядит на площадь белою колоннадой портика, спускающегося широкими ступенями к большому бассейну; серебристая водяная пыль от высокого фонтана стоит над бассейном в жаркие дни, обдавая цветники вокруг. Это одно из красивейших мест в городе. Главным входом здание смотрит на улицу Абовяна, когда-то самую широкую в Ереване, а сейчас, рядом с двумя параллельными улицами и особенно с широким проспектом Сталина, кажущуюся только узким переулком; густые деревья по обеим сторонам тротуара, — свидетели десятков лет жизни города, — заботливо выращены в этой «зоне пустыни»; в прохладной тени их во все времена года и особенно весною, когда зацветает пшат, толпой движутся гуляющие. Второй боковой стеной здание заняло весь небольшой переулок, спускающийся к улице Налбандяна. Этот внушительный, облицованный белыми плитами квадрат получил название Дома культуры Армении; и если наверху, в самой верхней зоне улицы Абовяна, сосредоточена социалистическая наука Армении, то здесь, в его «дельте», у главной площади Еревана, помещается Филармония, собраны старое, дореволюционное, и новое, советское/национальное по форме и социалистическое по содержанию, искусство Армении, археология и литература. Три богатых музея — Исторический, Художественный и Литературный — открыты здесь для посетителей; кроме них, музей Революции, размещенный пока на нескольких витринах Исторического музея, и Этнографический — целый калейдоскоп великолепных ковров, национальных костюмов, одежды трапезундской и ахалцихской армянок, амулеты для верблюдов из белых индийских раковин [132], акты о первых колонистах-армянах в России, бархатный альбом с «Указом об основании Ново-Нахичевана и переселении туда крымских армян» и с автографом Екатерины II[133], подписавшей этот указ. Кстати сказать, в бывшем маленьком городке под Ростовом — Нахичевани на Дону — местные его жители, армяне, уже не знают своего прошлого и вряд ли видели этот указ. История его такова: часть анийских армян, эмигрировавших в средние века из Ани в Европу, бежала в Крым, когда там были еще итальянские фактории, и жила там несколько веков; а потом эти крымские армяне подали прошение Екатерине II о том, чтобы она приняла их в русское подданство и поселила в южных степях России. Так был основан Нахичевань на Дону с армянскими деревнями вокруг него. Позднее из Нахичевани на Дону вышло много талантливых армян, в их числе — поэт Рафаэль Патканян [134], знаменитый публицист-философ и революционный демократ Микаэл Налбандян и народный художник Армении Мартирос Сарьян.

Пробираемся с читателем коридорами и лестницами в светлые залы Исторического музея.

Строго декорированы залы, огромно впечатление стиля от расставленных под стеклом, развешанных и размещенных экспонатов. Понять предмет помогает его «отвлечение» — художественные рисунки и чертежи на стене. Мы проходим не только по залам, но и по тысячелетиям, переходя из древнейшего мира, из эпохи кремня, первой стоянки человека начала третьего тысячелетия до нашей эры, палеолита, в конец третьего тысячелетия, эпоху первого сплава, бронзы, когда появляется прекрасный орнамент, изящество предметов ручного обихода и орудия; во второе тысячелетие до нашей эры — крито-микенскую культуру; в первые века до нашей эры — в раскопки урартские; в нашу эру — в раскопки древней Армении — Арташат, Двин; в средние века — в мир Ани, его городскую культуру, классическую прелесть его архитектурных памятников. Примечателен в музее отдел древностей, представленный наиболее богато. Палеолит дан коллекцией А. П. Демехина; начало бронзового века — раскопками у села Шенгавит, несколькими образцами древнейшей, зеленой от времени, бронзы; первое тысячелетие до нашей эры — раскопками у так называемого могильника Редькина в Дилижане, раскопками Кафадаряна у Кармир-Блура, где открыта урартская крепость VII века до нашей эры; раскопками в Иджеване, в селе Головине, у Нор-Баязета (колесница бронзового века, вырытая покойным археологом Ервандом Лалаянцем еще до революции) и др. Доказательства существования в Армении палеолита, памятников каменного века имеют огромное значение для науки. Советские ученые работают над созданием большого труда по истории культуры в нашей стране, занимающей шестую часть света, и начало древнейшей жизни на ее земле, отвергающееся многими западными учеными, подтверждается сейчас работами археологов. Находки в Сибири, на Алтае, на Урале перекликаются с закавказскими.

В том же здании расположен другой музей, Художественный, точнее Музей изобразительных искусств. И, вступая туда, вы в первом же зале получаете яркое впечатление от его большой и серьезной ценности.

Приезжие гости, видя новую, Советскую Армению, обычно поражаются экономическими переменами в ней. Вместо древней сохи, в которую впряжено было несколько пар волов, ходит трактор по выхоленным полям; передовые колхозные формы возделывания земли, новые, никогда здесь не виданные раньше культуры; вместо ремесленных лавочек вокруг грязного базара — огромная, мощная промышленность на собственной электроэнергии, целые комплексы заводов: химических, машиностроительных, механических, пищевых, текстильных; вместо старого «глхатуна», черной норы в земле со входом, подпертым двумя очищенными от сучьев кривыми стволами, — двухэтажные каменные дома колхозников, обставленные по-городскому.

Но другую перемену, внутреннюю перемену, о которой можно тома написать, потому что она касается не только материального бытия народа, но и философии этого бытия, — народного самосознания, того, как сам народ осознал себя, нельзя понять поверхностным осмотром страны. Эту перемену надо пережить и почувствовать в ее народной жизни, в ее общественных, государственных и культурных учреждениях и, между прочим, в том музее, куда мы сейчас вошли с читателем.

До Октябрьской революции Армения, страна древнейшего прошлого, неисчислимых, накопленных в веках ценностей, не имела никаких музеев. Это не значит, что она не имела экспонатов для музея. Нет, они имелись в большом количестве. Десятки лет велись раскопки и выкапывались экспонаты археологии. Целый средневековый город Ани выкопал Н. Я. Марр. Описывались архитектурные памятники, издавались альбомы. Кустари делали ценнейшие изделия из серебра, ткали ковры; художники-армяне рисовали; большим мастером, заполнившим картинные галереи царской России и широко известным за ее пределами, был старый маринист, крымский армянин Айвазовский; крупным художником, чьи яркие полотна покупали коллекционеры Европы и Америки, уже был Сарьян. Знали и других мастеров, работавших то в Москве, то в Париже, то в глухих городках провинциальной России, — Суреньянца, Башиджагяна, Фетваджана, Терлемезиана, Агаджаняна… И при всем обилии этих работ не было искусства Армении. При всем обилии экспонатов их нельзя было видеть вместе. Знаменитая колесница бронзового века, вырытая Е. Лалаянцем, стояла у него на квартире в Тбилиси, в комнате, превращенной в «этнографический музей»; город-музей Ани лежал за несколько километров от захолустной станции Ани, на самой турецкой границе; кустари жили в Ване, в Ахалцихе, в городах русских, грузинских, турецких, персидских; картины больших художников плыли за моря и океаны, уходили в особняки богачей, разбредались по десяткам пинакотек.

Было, правда, место, где предметы армянского мастерства собирались и хранились на родной земле и как свое национальное сокровище. Старый Эчмиадзин, местопребывание главы армяно-грегорианской церкви, католикоса, имел свой музей и — больше того — имел культурных собирателей этого музея, умевших вести большую научную работу, епископов с учеными степенями докторов, таких, как Месроп, составивший огромный каталог всех армянских рукописей, Гарегин, автор большого исследования об армянской миниатюре, и др. Но именно Эчмиадзинский музей и показывал наиболее убедительно дореволюционной Армении, что подлинного музея в ней не было. Собранные в Эчмиадзине отдельные картины, превосходные изделия ванеких кустарей, дивные образцы миниатюр, предметы археологии и этнографии производили впечатление тех средневековых передвижных (обычно на колесах) собраний случайных и не связанных какой-либо прочной органической связью предметов, которые назывались в средние века «кунсткамерами»: зачатки музея, но еще не музеи. И богатый музей в Эчмиадзине был в сущности такой вневременной кунсткамерой, где можно было полюбоваться на многое, с гордостью, с удивлением, — вот-де что способны делать армяне, — и, однако же, не пережить встречи с народом в целом, потому что народ был раскидан по земле, не существовало Армении как самостоятельной страны и связь настоящего с прошлым была разорвана, история как бы остановилась.

Буквально с первых же месяцев создания советской республики Армении, когда история Армении началась снова, в августе 1921 года в Ереване был организован и первый настоящий Государственный музей Армении, который позднее распался на три: Исторический, Изобразительных искусств, Литературный. Правительство Армении тотчас отпустило средства на приобретение экспонатов. Много ценных картин Армения получила из Москвы, пополняющей все наши республиканские и областные картинные галереи. За четверть века музей довел число экспонатов до восьми тысяч. И вот что заставляет задуматься. В Эчмиадзине были собраны исключительно армянские вещи; Е. Лалаянц в Тбилиси, в своем «этнографическом музее», собирал только армянские археологические предметы, ставя себе задачей создать и сохранить народные памятники искусства; армяне-археологи, армяне-коллекционеры, армяне-меценаты собирали и составляли, издавали альбомы и описывали предметы по основному признаку — принадлежности их армянским мастерам и творцам. Но, несмотря на такой отбор, эти собрания и коллекции не создавали национального музея, не давали представления о живом национальном искусстве.

Картинная галерея молодой Армянской советской республики с момента ее создания открыла три раздела — армянского, русского и западноевропейского искусства (потом прибавился и четвертый — иранского искусства), — иначе сказать, вместо узкой ограниченности подошли к задаче государственно. Что же случилось? Армянское искусство в музее зажило среди искусств других народов полнокровной исторической жизнью, показало глубокие свои народные корни, живую культурную связь с великим русским искусством, с искусствами братских республик, особенно закавказских, то есть в сущности и сделалось вполне национальным. Это факт очень поучительный. Он ярко подтверждает простую истину, что государственная самостоятельность помогает нашим советским народам утверждать свое национальное начало при помощи ясного осознания своей исторической связи с передовой русской культурой и во взаимодействии с национальными культурами других советских республик.

В залах Ереванской пинакотеки свыше 8 тысяч образцов. Да еще надо прибавить к ним 2 тысячи гравюр, рисунков и эстампов. Их нелегко обойти и еще труднее перечислить даже только наиболее ценное. В русском отделе можно найти почти всех видных мастеров с конца XVIII века до наших дней, начиная с Левицкого, Боровиковского, Рокотова, Сильвестра Щедрина, Кипренского, К. Брюллова, Тропинина, Венецианова (представленных подчас прекрасными вещами). Из «передвижников» есть Перов (авторский дубликат картины «Деревенские похороны»), семь работ Репина, пейзажи Шишкина, Левитана, Поленова. Одна из лучших работ Серова — «Портрет Акимовой» — находится здесь. В музее богато представлены работы Сомова, Добужинского, Бенуа, Петрова-Водкина, Остроумовой-Лебедевой, Лансере, Рериха. Из скульпторов — Гордеев, Шубин, Мартос, Коненков, Голубкина.

В отделе западноевропейском посетитель может ознакомиться с фламандской школой (Рубенс — «Шествие Силена», дубликат лондонского экземпляра; Ван-Дейк — «Снятие с креста»; Теньер; Фейт); с голландской школой (ряд первоклассных пейзажей и натюрмортов Ле-Дюка, Дюжардена, Нетшера, Берхема, Ф. Вувермана и других, до некоторой степени возмещающих отсутствие Рембрандта); французской XVIII века (Фрагонар — «Ринальдо и Армида»; Друэ-младший, Грез, скульптуры Фальконе, или, как мы называем его по петербургскому памятнику Петру Великому, Фальконета, Клодиона) и XIX века (среди них головка Курбэ, пейзаж Зиема).

Молодые армянские живописцы, экскурсии учащихся, рабочих, колхозников Армении, ее интеллигенция, городская и сельская, могут не только по одним репродукциям или по музеям других городов Советского Союза, а и у себя дома по этим двум отделам представить себе основные этапы и школы развития дореволюционной русской и западноевропейской живописи. А ученики художественного вуза могут здесь долгие часы проводить за копированием классиков, упражняя свой глаз и свою руку. Художественный институт образовался в Армении сравнительно недавно — с 1945 года. Во главе его стал крупный скульптор, Ара Саркисян. В 1950 году институт закончили 26 человек по всем четырем отделениям: живописи, скульптуры, графики и театральной декорации. Какие традиции своего национального искусства были у этих первых выпускников первого армянского Художественного института? Мы знакомимся с ними в армянском отделе музея.

Этот отдел огромен, и ценность его исключительна. Около 100 рукописей на витринах раскрывают высокое искусство армянской миниатюры различных школ. Музей подготовил издание «Памятники армянской миниатюры в собраниях Советской Армении» — о 125–150 лучших рукописях, хранящихся в музее и в «Матенадаране». Скачок через «бездну времени» — от филигранного монастырского искусства миниатюристов к XVII веку. В XVIII веке армянская живопись ярко показывает связь свою с живописью Грузии и Азербайджана. Целая галерея живописцев по фамилии Овнатан — шесть поколений даровитой армянской семьи в Тбилиси, начиная с художника Нахаша Овнатана (конец XVII — начало XVIII столетия) и до Мкртума Овнатана и его сына, самого талантливого представителя семьи, Акопа Овнатана, представлена в музее.

Акоп Овнатан, мастер портрета, пишет еще скованно и аскетично, связанный старыми традициями, но уже кисть в его смуглых, однообразных, несколько иконописных по приему портретах пробивает дорогу подлинному реализму, и люди Овнатана — в уголках губ, в движении век, во взгляде, в линии бровей, в морщинах — живут углубленной и исторической конкретностью, воссоздавая типичный образ тбилисского армянина середины прошлого века.

Дальше сразу скачок в XIX век — картины мариниста Айвазовского, художников Суреньянца, Татевосяна, Башиджагяна и других, знакомых советскому зрителю по Третьяковской и другим русским картинным галереям. Вслед за ними — наше советское время, вырастившее за тридцать лет столько армянских мастеров, что их число в десятки раз превышает дореволюционных художников-армян. Советский читатель знает о них по выставкам, происходящим время от времени в Москве, по репродукциям, появляющимся иной раз в журналах. Ограничимся только беглыми словами.

Мартирос Сарьян — выученик русской школы, живописец, достигший большого мастерства в воплощении на полотне ярких красок Армении и Средней Азии, в понимании природы любимого им материала — пастели и темперы. Его чудесные натюрморты, декоративные панно армянских колхозных полей и строек, сияние его полотен, собранных вместе, дают много радости посетителям музеев. В 1951 году он выставил эскиз большого панно «Дружба народов», где все национальности нашего Союза собраны тесною группой, на фоне красивого горного пейзажа, в рамке богатых даров нашей земли. С Сарьяном вместе пришел в Советскую Армению старый мастер-монументалист С. Агаджанян. У обоих училась молодежь, поколение первых лет Октябрьской революции. С. Аракслян, начавший с натурализма, вырос в художника-реалиста: зрелые его вещи посвящены армянской деревне и промышленности. Сестры Асламазян, давшие ряд красочных портретов, продолжают учиться и расти. Мастер армянского пейзажа Терлемезян перебрался в Армению из-за рубежа; он почти не знал влияния русской живописи, как это было у Сарьяна и Агаджаняна. Но, перебравшись в Советскую Армению, он тоже испытал второе рождение. Старые его пейзажи отличались какой-то нарядной красивостью, о которой хотелось сказать: «она — чересчур». Некоторым из них, бегло изготовлявшимся для продажи, грозила подчас даже слащавость. В Советской Армении Терлемезян стал писать глубже и серьезней, изменился колорит его полотен. Он вышел из пейзажа в жанр, в портрет. Мощному дарованию скульптора Ара Саркисяна Армения обязана тем, что имеет много монументальных скульптурных портретов своих деятелей. Романтичны статуэтки Степаняна, нежной лирикой полны работы скульптора-женщины Урарту, неутомимой и неистощимой на темы. Молодой скульптор Никогосян дал ряд небольших талантливых статуэток. Впрочем, он уже не считается «молодым»: целое поколение молодежи пришло ему на смену. Замечательны две скульптурные работы, выставленные дипломниками в годы 1950–1951. Первая — «Непокоренные» (Г. Г. Чубаряна): фигура пойманной девушки-партизанки, дощечка на груди, руки связаны, во всей ее стремительной позе, в откинутой голове столько сопротивления и гордости, что кажется — вот-вот разорвет веревки. Вторая — «Будущие строители» (Аршама Шагиняна). Два подростка в фартуках строителей, оторвавшись от кладки кирпичей, разглядывают чертеж возводимого здания. Один сидит, разложив бумагу на коленях. Другой, стоя, опустив руку с инструментом «мастерком», смотрит через его плечо вниз. Превосходно переданы черты нового в этих полудетях, — любознательность, желанье схватить целое своей работы, заботливый, хозяйский интерес к делу. Это вообще одна из лучших скульптурных работ последних лет…

В отделе графики — изящное мастерство Коджояна, создателя собственной школы, и других графиков. Это беглый перечень имен лишь нескольких мастеров, сложившихся годы назад. Сейчас к ним прибавились десятки новых имен. Портреты работы Ефрема Савояна, Чилингаряна, Чорекчана, Погосяна (Герои Социалистического Труда), Карагезяна, Тер-Григорьяна; пейзажи О. Зардаряна (Арарат), Бекаряна, Степаняна, Гюрджана, Агабабяна, Е. Асламазян и много, много других. У этого среднего поколения художников уже прочнее связь с современностью. Но особенно ярко раскрывается эта связь в работах молодежи. Классом живописи руководит Эдвард Исабекян, представленный и сам в музее большими реалистическими полотнами. Его ученики — это целое новое поколение художников. К истории революции обращаются К. Варданян («С. Спандарян по дороге в ссылку»), М. Овсепян («С. Шаумян на рабочем митинге в Баку»), А. Карагедян и С. Мкртчан («Шаумян у Ленина в Женеве»), Г. Ханджян («На II съезде партии») и др. Самые разные исторические темы интересуют молодежь, от образа национального армянского героя Вардана Мамиконяна (Арам Давтян) до «Взятия Суворовым Измаила» (Айказ Хачатрян). Если в 20–30-х годах армянские художники еще не вполне могли овладеть современною темой и предпочитали пейзаж и натюрморт, то сейчас содержание новых картин резко отличается от прежних. Посетители выставок видят в картинах свою советскую действительность, новый облик советской земли, не похожий на прежний, портреты новых людей, черты которых уже не отделяют резкими особенностями труженика деревни от труженика города. Молодежь с любовью передает жизнь. Вот беглый перечень некоторых тем дипломников: «В литейной», «На ветпункте», «На комбайне», «В гидроэнергетической лаборатории», «Героиня хлопковых полей», «Снова в родной семье», «Нас отметила „Правда“», «Ученицы» и др. Я перечисляю работы дипломников 1950–1951 годов. Кое-что из них, несомненно, перейдет из временной выставки в музей.

Перед тем как снова выйти на улицу, задержимся в одном крыле этого огромного дома: там, где работают два связанных между собою учреждения — Институт литературы и Литературный музей Армении. В институте было подготовлено к печати полное собрание сочинений Хачатура Абовяна, приуроченное к столетию со дня его смерти (1948). Книга статей С. Спандаряна «О литературе и искусстве» — около десяти печатных листов русского текста, дающая деятелям армянского искусства большевистски глубокие и до сего дня звучащие остро и злободневно критические указания и советы. Собраны 50 вариантов эпоса «Давид Сасунский» к тысячелетию эпоса. Еще в 1940 году курдский ученый Аджие Джнди составил сводный текст курдского эпоса «Кар и Кулуке», а позднее собрал интереснейший героический эпос «Дым-дым». Курды — одна из национальностей, населяющих Армянскую республику, и научная работа в их среде, особенно работа самих курдских ученых, — дело совершенно новое и молодое. В Институте языка подготовлены два словаря (армяно-русский и краткий армянский толковый) и на армянском языке книга «Классики марксизма о языке».

Очень интересны рукописный отдел и архив института. Тут на первом месте «Раны Армении» Абовяна, рукопись 1840 года. Раньше армяноведы знали эту вещь лишь по так называемому «беловому списку», сделанному на разговорном языке ашхарабаре, и отсюда старое представление, будто Хачатур Абовян так прямо и начал писать на ашхарабаре. Но великий основоположник новой армянской литературы прошел нелегкий путь создания литературного языка, — об этом говорит нам сейчас найденный черновик. Первоначальный его текст гораздо ближе к грабару. Абовян не сразу преодолел традицию, он проделал громадную работу над своим романом. Грабар, классический древнеармянский язык, гораздо суше и лаконичней, чем ашхарабар. Страницы романа покрыты бесчисленными исправлениями Абовяна, переводящими лаконизмы грабара на более длинную, но зато более понятную народу разговорную речь. Древнеармянский грабар был чужд многословным формам описания природы или предметов. И у Абовяна, в главе второй, где дается описание ереванской крепости, мы находим в черновике всего десять строк; между тем в беловике, где уже употребляется разговорный язык, описание это разрослось до девяти страниц. Таких модернизаций отдельных слов, синтаксиса, стиля, формы множество в рукописи. Еще не проделано научной работы над нею, и читатель в полной мере не знает лабораторного труда Абовяна.

Очень интересна и другая рукопись института — «Давтар» Саят-Нова [135] от 1754 года, где грузинские песни записаны и по-армянски и по-грузински, азербайджанские — армянскими буквами.

Среди множества рукописей более позднего времени — оригиналы О. Туманяна, В. Терьяна [136], Р. Патканяна, Ованнесьяна, А. Акопяна и т. д., письма Налбандяна, заметки его на книге Гайма «Гегель и его время»[137], написанные в тюрьме. Русского читателя заинтересует рукопись перевода «Пэпо» Сундукянца[138]на русский язык, сделанного Вааном Терьяном и отредактированного М. Горьким. Ценнейшие для переводчиков замечания Горького можно извлечь из этих его поправок. М. Горький был явно против слишком большой русификации перевода; где переводчик предлагал взамен армянского слова на выбор несколько русских, Горький обычно вычеркивал все слишком русские, с оттенком простонародности, и останавливался на наиболее простом и литературном слове: например, переводчик предлагал на выбор «отдохни малость», «отдохни немного», — М. Горький вычеркивает слово «малость» и оставляет слово «немного».

Тут же, в архиве, письмо Горького к А. Ширванзаде от 1 февраля 1916 года, писанное еще старой орфографией, где Горький сердечно благодарит Ширванзаде за хвалебный отзыв, пишет, что знает Ширванзаде и по его вещам и по рассказам, слышанным о нем в 1893 году, когда Горький сидел в тюрьме в Тбилиси, в Метехском замке.

Кроме рукописей, в архиве института хранится личная библиотека Налбандяна. Библиотека М. Налбандяна представляет огромный интерес. Она типична для передового мыслителя 60-х годов прошлого века. Много грамматик, — Налбандян учился всю свою короткую жизнь, — грамматики французского, еврейского, халдейского языков; книги медицинские, работы физиологов, — Налбандян, как известно, кончил медицинский факультет, и Герцен даже звал его в шутку «доктор Налбандян».

Интересно задумана и разработана выставочная зала Литературного музея. Раньше там был просто отдел советской литературы: книги, портреты, рукописи лучших армянских советских прозаиков — Степана Зоряна, Дереника Демирчана, Наири Заряна (пишущего и стихи и прозу), Р. Кочара, Хечумяна, Анаит Сагинян, Ханзадяна, В. Ананяна и др.; стихи Аветика Исаакяна, Вагана Терьяна, Акопа Акопяна, В. Давтяна, Ахавни, Сильвы Капутикян, Георга Эмина, Гургена Борьяна, Маро Маркарян и др. Показаны были также и многочисленные переводы русских советских писателей на армянский язык.

Сейчас весь характер выставки изменился. Отличная идея положена в ее основу: дружба литератур Закавказья. Все писатели поданы под углом зрения этой дружбы, и экспонатов оказалось множество, — армянских, грузинских, азербайджанских. Тут и автограф малоизвестного широкому кругу писателей перевода «Витязя в тигровой шкуре» с грузинского на армянский, сделанного Вааном Терьяном (отрывок). Автограф комедии Мирза Фатали Ахундова «Алхимик мола Ибрагим». Прошение Абовяна о разрешении ему преподавать армянский и грузинский языки в первом классе Тифлисской уездной школы. И многое другое, говорящее об исконном интересе трех братских народов друг к другу, исконных культурных связях и взаимоотношениях.

Выходим из нескончаемых зал Дома культуры Армении на площадь Ленина. В ярком свете луны возникает слева волшебное многоарочное полукружие Дома правительства с прямоугольником башни, увенчанной квадратной колоннадой и глядящей вниз круглым белым циферблатом часов; с красиво усеченным углом главного входа. Четкий силуэт памятника Ленину встает над площадью. За ним — темные кущи бульвара, а еще дальше — звонкоголосые фонтаны у памятника Степану Шаумяну. Музыка вырывается из окон, не закрываемых до самой зимы.

Сталинский район

Про этот новый район, выросший за несколько лет на пустыре, во всех речах и докладах говорят, что он сосредоточивает в себе 60 процентов промышленности всей республики Армении. Привыкнув к небольшим размерам Еревана, москвич или ленинградец думает домчаться к нему на машине в пять минут. Но мчишься и мчишься, а город не кончается и не кончается, и когда, наконец, доедешь до его «загородной» части, она оказывается и по ширине проспекта имени Орджоникидзе, и по оживлению его, по обилию движущегося народа, снующего взад и вперед всех видов транспорта, по огромным зданиям справа и слева больше похожей на центр столицы, чем нарядные, но спокойные верхние кварталы.

И еще одна особенность отличает эту заводскую окраину от такой же в старых наших городах. Старые окраины, застраивавшиеся задолго до революции, обычно сразу же показывали и свою старую социальную структуру и свою старую технику. Лачуги, жалкие домишки или грязные черные казармы с выбитыми окнами — жилище рабочих. Копоть и дым над трубами заводов, заволакивающие небо, грязнящие крыши, незримо осаждающиеся в легкие. Сами эти заводы с маленькими, тесными цехами, с допотопной техникой, с перепутанными ходами по замусоренным дворам, где внутризаводской транспорт из-за многолетних перестроек до того осложнен, до того затруднен, что и механизировать его трудно; и где и помину нет, наконец, такого «баловства», как хотя бы чахлое зеленое деревце перед окнами цеха… Когда мы сейчас вынуждены на некоторых очень старых заводах реорганизовывать эту тесноту и путаницу, перестраивать ее социалистически (как было, например, на бывшем Путиловском, ныне славном Кировском заводе в Ленинграде, имеющем столетние традиции и не могущем быть начисто снесенным и построенным заново), то перепланировка их отнимает огромное количество и времени и сил человеческих.

Но проспект Орджоникидзе в Ереване строился в основном последние пять-шесть лет. Это комплексное создание уже социалистической эпохи, развернутого нового заводостроительства на основах и новой техники и новых требований жилищного благоустройства. Отличные жилые дома, в садах и балконах, для рабочих. Бездымные или почти бездымные трубы, белые, чистые корпуса, стеклянно-бетонные залы цехов, просторные, обдуманно разрешенные в каждой своей части, — потому что новая технология, поточный метод, стахановский труд, механизация внутрицехового транспорта и т. д. — все это диктует новую расстановку машин в цехах. И чистые дворы с цветниками, с фонтанами, с белыми домиками библиотек, яслей, детских садов.

Вот они, гиганты, не кажущиеся гигантами из-за уютных и красивых оград, выходящие белым пятном своих стен на одну линию с жилыми домами проспекта. Электромашиностроительный завод, молодой, но уже известный на весь Союз, с молодыми, но уже перегоняющими стариков рабочими, 80 процентов которых комсомольского возраста. Станкостроительный имени Дзержинского, отправляющий станки во все края Союза. Автотрактородеталь — один из первых откликнувшийся своими делами на нужды великих строек. Кабельный, еще недавно лишь осваивавший производство, а сейчас уже дающий новый ассортимент кабелей. Шинный, крупнейший в нашем Союзе, славный еще и тем, что работают на нем женщины, показавшие себя передовиками соревнования; учились у Ярославского шинного, когда начинали, а сейчас соревнуются с ним и обгоняют его. Компрессорный — грузит свою продукцию во многие города Союза. Завод малых турбин, освоивший производство турбин для сельской электрификации и посылающий свою продукцию в Среднюю Азию, Азербайджан и другие части нашего Союза. Завод электроточных приборов — ну, этот сам за себя говорит одним своим названием. Карбидный — второй по счету карбидный завод в Ереване. Имени Кирова — огромный химический комбинат, механизированный по последнему слову техники. Рабочих средней квалификации на нем почти уже нет, — инженеры, техники, мастера — люди высокого класса техники. Это уже сам по себе целый город. На этом комбинате рука об руку работают русские и армяне. Я перечислила лишь главные заводы. В районе есть еще и другие: отличная суконная фабрика, чьи тонкие сукна уже то и дело видишь на москвичках, — эти сукна так и называются «Ереван»; табачная, макаронно-кондитерская фабрика, две мебельные, две обувные, мясокомбинат; заводы металлоконструкций, лакокрасок, стройматериалов, гашеной извести. А если еще прибавить железную дорогу (вокзал, депо), множество строительных организаций, ипподром, постоянную сельскохозяйственную выставку, то Сталинский район предстанет перед вами как целый большой промышленный город. И жизнь в нем — своя особая жизнь.

Вы зашли в райком и попали на заседание. Но не обычного типа. Не похож на обычного докладчика тот, кто стоит сейчас у трибуны. Это молодой паренек с живым лицом и быстрыми, внимательными глазами. Собственно, и не такой уж молодой, — ровесник второго года революции. Но на станкостроительном заводе, где он вырос и первый поднял движение скоростников, этого талантливого токаря, Тиграна Тумикяна, зовут «наш сынок». Не похожи на обычных участников заседаний и собравшиеся в большом зале люди: это всё токари, цвет и гордость своей специальности не одного только, а многих заводов и фабрик района, токари, пришедшие послушать своего товарища. Впрочем, тут можно встретить и не только токарей. Сюда заходит старый изобретатель, бывший путиловец, Агеев Тимофей Иванович; умный лоб его рассечен шрамом, — память об одной из боевых кампаний, проделанных за долгую жизнь; дышит он не легко — от астмы, а глаза светятся молодым интересом ко всему, что касается техники и производства; он — прирожденный изобретатель-педагог, любящий готовить смену; и не одиночек готовить, а сразу целую группу, человек по сорок — пятьдесят. Агеев сейчас начальник опытной мастерской электромашиностроительного завода. Здесь можно встретить и модно причесанную, нарядную, очень еще молодую крестьянскую девушку Паранцем Мелкумян. Совсем недавно она пришла на завод из Ноемберянского района республики, до смерти боялась и машин и незнакомых людей, ничего не знала. А сейчас делает обмотку быстрее, чем опытная обмотчица на электромашиностроительном в Харькове. Тут и другие знатные люди республики: худощавый и остроумный Роберт Хачатрян, кажущийся старше своих 23 лет, — тоже скоростник; мечтательный и красивый, как девушка, мастер заготовительного цеха Анушаван Геворкян; кажется, слова громкого не скажет, такой застенчивый и тихий по виду этот мастер, — а у него славная боевая биография, он был беззаветно храбрым солдатом на фронте Отечественной войны. Впрочем, и там, совершая подвиги, оставался верным себе самому: в характеристике, данной ему военным командованием, наряду с храбростью и дисциплинированностью, отмечены «вежливость и тактичность». Большая часть собравшихся — молодые люди, но повидавшие фронт, понюхавшие пороху. А есть среди них и совсем юнцы, такие, для которых Отечественная война — глубокое прошлое, время их детства. Это молодежь годов рождения 1928–1929. Вот два закадычных друга с завода «Автодеталь» — Жора Шагинян и Мартын Арутюнян. Жора — шлифовальщик; не успел выйти из учеников на разряд, как сразу же рационализировал свою работу и на каждой детали сберегает 21 секунду, а за рабочий день перевыполняет план почти в шесть раз. К новому году — 1 января 1951 — Жора очутился сразу в 1960 году. Он депутат Ереванского городского Совета, кандидат партии. Лицо у него юное и простодушное; низко, по самые брови, начесаны волосы, орлиный нос. Его друг, Мартын, тоже, как Жора, ереванец родом. У него такая же короткая с виду производственная биография, но с интересной и необычной подробностью: Мартын начал было работать на двух станках, а вот сейчас перешел опять на один станок. И, перейдя с двух на один, стал давать продукции больше и качеством выше, чем давал на двух станках. Это получилось потому, что он научился брать от одного станка больше, чем мог бы на двух: особо организовал рабочее место, особо подготовил станок, обдумал каждое свое движение, чтоб не делать лишних. Кроме того, местный рабочий Радик Меликян придумал новый метод особой постановки детали на станок и при этом изобрел тормоз, сразу останавливающий станок, когда нужно, отчего времени и лишнего холостого хода тратится меньше. Вот этот метод Радика Меликяна он и использовал.

В его биографии вот что ново: старшее поколение рабочих тянется за корифеями-новаторами, почти от каждого токаря, например, слышишь о том, что его увлек ленинградец Борткевич, заинтересовал Борткевич. А самое молодое поколение рабочих уже имеет свои местные образцы, своих местных вожаков, как Радик Меликян. И они в гораздо большей степени занимаются спортом, чем поколение среднего возраста. От тех редко-редко услышишь об интересе к шахматам или футболу, а эти — все спортсмены. И если про Тумикяна старшее поколение рабочих говорит «наш сынок», то про этих оно может сказать «наши внучата».

О чем же говорит перед собравшимися рабочими Тигран Тумикян? Он делится с ними замечательным опытом скоростной работы. Он рассказывает, как увлекся ленинградцем Генрихом Борткевичем, как решил применить его приемы и как добился вначале большой скорости; но очень мешала стальная стружка. При скоростном резании она мгновенно накапливалась в огромном количестве и, как лиана, опутывала инструмент. Что тут делать? Тигран Тумикян вспомнил проф. Касьяна, изобретшего прекрасные камнерезные станки. И вот ученый и токарь дружно стоят у станка, ученый помогает токарю — резец проф. Касьяна автоматически подсекает накопляющуюся стружку и не дает ей оплетать инструмент. И об этом идет рассказ знатного токаря.

В Сталинском районе, секретарь которого имеет ученую степень, такие собрания происходят очень часто. Ни одного интересного замысла ни на одном заводе не проходит без того, чтоб бюро райкома не ознакомилось с ним, не заслушало автора и не устроило обмена его опыта со всеми другими заводами района. Отсюда — массовое движение рабочих за овладение новыми приемами работы.

Заглянем и в кабинет директора электромашиностроительного завода Гугена Тиграновича Чолахяна. Сперва он расскажет историю завода, характерную и для многих других того же района: завод был построен в 1940 году, законсервирован и только в 1947 году передан в Министерство электромашиностроения; профиль его — электромашины для сельского хозяйства И в 1950 году, несмотря на недостроенность многих корпусов, завод сумел за 11 месяцев выпустить машин в четыре раза больше, чем за весь 1947 год. Так растет техника и производительность труда.

— Назовите Электросилу, Московский трансформаторный, «Динамо», — среди этих заводов наш занимает пятое место, а достроим корпуса — и выше сядет! — с нежностью говорит директор. И в тоне его слышится такая же законная гордость, с какой когда-то сказал Генрих Гейне в своем знаменитом стихотворении:

Und nennman die beslen Namen,

So wird auch der meine gemnrit…

Перечислят лучших поэтов —

И меня назовут среди них…

Чтобы представить себе дневную выработку этого завода, надо помнить, что число трансформаторов и генераторов, выработанных на электромашиностроительном за один день, больше числа трансформаторов и генераторов, получаемых всеми тремя республиками Закавказья за один год.

К концу 1955 года завод выпустит десятки тысяч передвижных подстанций для сельскохозяйственных работ. Это последнее слово сельскохозяйственной техники. В 1950 году здесь освоили очень нужную продукцию: щит управления. «Мы тридцать лет ждали такой продукции», — говорят работники сельского хозяйства. На своей железнодорожной станции, рельсы которой въезжают в самый цех, завод грузит и грузит эти стройные, чисто окрашенные масляной краской щиты, отсылаемые на места «комплектно», то есть вместе с генератором.

Молодостью веет от стен завода. Молоды его рабочие, вчера еще — ученики заводских школ. Молоды его инженеры, пришедшие сюда прямо из втузов — Ереванского, Тбилисского, Бакинского. Молодо самое сырье, на котором завод работает: медь — в основном своя, армянская, из новых плавильных печей; трансформаторное масло — из Азербайджана; металл — из Руставского металлургического завода в Грузии…

Так, на примере только одного района, только одного города, только одной из братских республик нашего великого Союза ярко сказываются плоды мудрой политики большевиков, индустриализовавших наши бывшие глухие окраины.

И в годы великих строек второй пятилетки эти очаги индустриальной культуры стали особым оплотом связи наших народов и тесной их дружбы. Поэмы напишут когда-нибудь о братской помощи стройкам со всех концов Союза, от каждого промышленного очага любой нашей республики. Актом добровольного сверхпланового дара, — дара, охватившего людей творческой радостью, — сделались обязательства, даваемые заводами, фабриками, железными дорогами. Стройки и производства вступили в прямую связь друг с другом, люди их начали переписываться. Строители Цимлянского узла обратились с письмом к Кироваканекому комбинату имени Мясникова — дать им поскорей и побольше карбида лучшего качества. Личное обращение стройки обежало все цехи. И быстрая отгрузка карбида сделалась вопросом чести, дружбы, гордости для рабочих комбината. В Ереване для того же Цимлянского узла местный завод стройматериалов готовил мраморную крошку. Она изготовлялась в соревновании двух смежных бригад, дробильщиков и сортировщиков. Люди выполняли по две — две с половиной нормы в день.

Еще ярче и глубже сложились отношения между стройками и заводами кабельным и компрессорным в Ереване.

Наша страна давно уже знает о шагающих экскаваторах. Их острые и длинные профили появились в газетах, о них писали очеркисты. Но экскаватор шагает с помощью энергии, а энергию надо подвести к нему при помощи проводов. Восемьдесят (80!) километров проводов срочно понадобилось экскаваторному заводу «Минстройдормаш». Их должен был дать кабельный завод Еревана. Он отгрузил их раньше срока, и тот, кто принимал накладную, сказал ереванским кабельщикам:

— Товарищи! Жму ваши руки от имени работников экскаваторных заводов за досрочное и качественное выполнение заказа.

Компрессорный завод в Ереване должен был дать Волгодонстрою партию насосов. Комсомольская бригада, изготовлявшая их, вместо запланированных по норме семи насосов в день собирала по двадцать два. Заказ — дело государственное. Он исчисляется цифрами и процентами. Но не исчислить того, что сверх, — страстной борьбы за качество, за срочность, радости от полученной благодарности, личной дружбы и переписки, завязавшейся, например, между строителями Южно-Украинского канала и рабочими-арматурщиками Ереванского электромашиностроительного завода… Подобно многонациональной дружбе людей искусства на совместном труде, посвященном великим представителям литературы, музыки, эпоса, возникает тесная многонациональная дружба строителей и производственников на совместном труде для преобразования природы.

Розы и песни

Музыка и театр — это вечер в городе, искусственное солнце электрических ламп.

Фабричный гудок — это утро в городе. Последний свой день в Ереване начинаем с первым утренним светом, в машине, свернув от улицы Абовяна к городским закоулкам, чтоб посмотреть легкую и пищевую промышленность, тоже развившуюся за истекшие годы.

В тишине утра, словно омытый росой, лежит полупустынными улицами город, еще немой в центре и начинающий жить тем сильней, чем дальше от центра. Широкой лентой уходит вверх, в Арабкир, нарядный проспект Баграмяна, — к первому армянскому часовому заводу. Оттуда расходятся по Армении стенные часы и будильники; туда уже пришло оборудование для изготовления ручных часов.

Внизу, у самой Раздан, высятся серые крепости с превосходным каменным орнаментом на карнизе, — завод «Арарат», где в подвалах дышат тысячеведерные бочки сухой ароматной мадеры, десятки змеевиков концентрируют жидкое золото коньяка, и посетитель пьянеет от одного воздуха. Против Дома правительства, симметрично к нему, вырос архитектурный вариант его, дворец, где разместился трест «Арарат».

По правую сторону от главной городской площади, внизу, виден нежно-голубой купол главной мечети, в квадрате персидского дворика с бассейном и караван-сараями вокруг. На узкий минарет садятся голуби, розовые от солнца. Во дворе мечети пустынно. По левую сторону от площади дорога к рынку. Здесь просыпаются рано. Не так давно здесь был еще во всем своем азиатском своеобразии старый ереванский базар. Сюда с зарею пригонялись груженные последними овощами ослики; шли, неся в кувшинах овечье молоко и холодный мацун (лактобациллин), старые курды и курдянки; первые покупатели вливались в узкий дворик базара. На корточках разжигал свою жаровню продавец люлякябаба (жареного фаршированного мяса в виде узкой котлеты, посыпанной тертым барбарисом); раскладывала листы лаваша армянка в хлебном ряду. Сейчас здесь открыт светлый и культурный колхозный рынок со стеклянными павильонами.

Старый маслобойный завод (он сейчас обновился и производит драгоценные лаки), завод пластмассы, фаянсовый, стекольный, механический (Управления местной промышленности), суконная фабрика — невидимые за оградами, затерянные в еще живучих восточных кварталах, всосанные в желтые, глинистые тона окраин, — эти быстрорастущие очаги легкой промышленности труднее найти глазом, чем заводы-гиганты, над которыми стоят серо-черные пологи дыма..

Подъезжаем к тенистому саду. Никак не узнать на первый взгляд, что мы опять возле завода, одного из крупнейших в Армении, призванного еще более вырасти в ближайшие годы, — консервного. Весною из его открытых ворот вас охватит душным запахом роз. Это не химический запах. Войдя во двор, вы очутитесь на розовой плантации; тысячи кустарников, усеянных розовыми пышными чашечками, краснеющими к середине и бледнеющими к самому краю лепестка: особый сорт «съедобной розы», называемой здесь чайною. Клумбы обрамлены для красоты деревцами японских роз, раскинувших свои гроздья бесчисленных мелких цветов поистине каскадами красного пламени. Над этим розовым полем стелются, гудя, пчелы. Но директор отмахнется в ответ на ваши восторги.

— Это так, пустяки, мелочь, около двух тонн. А мы тысячами эти тонны получаем с колхозных плантаций.

Здесь же в саду ясли для детей работниц (на заводе 95 процентов женщин), тоже увитые розами. Нелегко попасть на этот завод. Вас переодевают, как врача, заменяя ваше городское платье чистым белым халатом, похрустывающим от крахмала. Сорок восемь душевых пропускают рабочих утром и вечером. Как таможенная застава, преграждает вам путь маникюрша, сидящая с арсеналом своих щеток и ножниц у самого входа: покажите руки! Руки, — пальцы, между пальцами, — все надо тщательно промыть, вычистить, обрезать и покрыть лаком ногти, чтобы не занести сюда, в питательный цех, инфекцию. Приемочная еще не завод — она открыта для «улицы»: сюда опрокидывают из мешков сотни тонн привезенных с утреннего колхозного сбора роз. Целые горы пьяного аромата, гималайский хребет тысяч сорванных чашечек, еще со слезинкой росы, не покоробленных солнцем, смятых, но свежих, возникает перед вами; и вам хочется упасть туда, в этот мир целебного цветка, из которого мудрый восточный врач тысячу лет назад изготовлял дорогое лекарство «гюль-шакар», розовую эссенцию с сахаром.

Почти тот же самый «гюль — шакар», под названием «розовое варенье», охотно потребляемый и в Москве, и в Архангельске, и в Комсомольске-на-Амуре, изготовляет сейчас консервный завод. Продукция его строго сезонная — обрабатывается то, что по временам рождает земля. А так как в высокогорной Армении созревание плодов наступает поздно, то в конце мая можно застать на заводе только один работающий цех, изготовляющий два продукта: розовое варенье, готовое через два часа после поступления сырья, и варенье из грецкого ореха. Сырье для последнего — твердые зеленые шарики совсем молодого и незрелого плода, где зеленая скорлупа еще неотделима от желтоватой и мягкой сердцевины. Орех, в отличие от розы, обрабатывается целых девять дней, прежде чем выйти готовым вареньем.

Мы прошли по всем цехам: очистному, где пальцы (в маникюре!) быстро потрошили чашечки роз, отделяя лепестки от тычинок и стебля; варочному, где в чанах под кранами промывают лепестки, засыпают их в огромные котлы (со змеевиками внутри), варят в простом кипятке и стерилизуют, потом переносят в круглые медные тазы и уже варят их с сахаром. Много тысяч тонн сахара потребляет завод. В конце варки варенью «задают» натуральной лимонной кислоты — и продукт готов; остается дать ему остынуть и разлить в банки.

Более поздним летом на заводе работают все цехи: мясо-овощные, фруктовоконсервные, сухофруктовые; и тогда розовый запах исчезает отсюда, заменяясь остроозонными запахами очищенного персика, щекочущим нёбо тяжелым и густым запахом томящегося в соку помидоров и растительных масел, разрезанного на ломтики баклажана… Девушка с розовым именем Вартитер (роза по-армянски — варт) переливает в банку золотистое варенье. Когда открылась дорога в осажденный Ленинград, одним из первых послал по льду Ладожского озера в бессмертный город Ленина 90 вагонов своей продукции Ереванский консервный завод.

Пока мы обошли весь завод и, усевшись в блистающей белым лаком и стеклом лаборатории, дегустировали с блюдечек, без хлеба, бесчисленные образчики его производства, жалея, что нет хорошей хлебной горбушки и чая с самоваром впридачу (тайное желание каждого профана при дегустации!), — утро перешло в ясный и шумный день. Город загудел тысячью звуков, наполнились людьми улицы и учреждения, и мы двинулись навстречу новому знанию. На этот раз — знакомиться с работой армянских архитекторов и музыкантов.

История армянской архитектуры за советское время поучительна не только для Армении, — в ней отразились общие для всей нашей страны культурные процессы. До 1926–1927 годов была построена только первая Ергэс из армянского камня, в стиле древней классической армянской архитектуры. С 1927 года по 1934 год развертывается бурная дискуссия среди архитекторов; молодежь справедливо восстает против стилизации под древность, против насаждения элементов церковных форм в советских зданиях. Появляются и загибщики, перегибающие палку в другую сторону, — к подражанию упадочным западноевропейским образцам. С 1934 по 1938 год в Армении «период исканий»: уже признано, что в основу армянской архитектуры должна быть положена национальная форма. Но как и где ее искать? Одни обращаются к памятникам V и X веков, считая только их классическими образцами для подражания; другие настаивают на изучении и использовании культурного наследства Ани (XII–XIV века) с его городской, светской, более близкой нашим дням архитектурой.

Огромное оживление в жизнь закавказских архитекторов внесло совещание по национальной архитектуре, состоявшееся в 1940 году в Тбилиси. В этом совещании участвовали зодчие и искусствоведы Грузии, Азербайджана и Армении; от каждой республики делалось два доклада — по древней и по современной советской архитектуре. Из Москвы приезжали Алабян, Руднев, Колли, Буров, из Ленинграда — Симонов.

Но самым лучшим учителем армянских архитекторов оказалось растущее народное богатство, растущая советская культура города и деревни, рост техники строительства и стройматериалов, — те материальные условия, которые неизбежно начали переводить отвлеченные рассуждения о стиле и форме в живые, непрерывно создаваемые элементы формы и стиля. Массовое развитие художественных стел — родников, непрерывные заказы на колхозные дворцы-клубы, на индустриальные стройки, на городские жилые дома, осуществление больших ансамблей, работа над малыми формами — оградами, вазами, лестницами и т. д. — все это дало архитекторам большой опыт и помогает вести отборку лучшего и худшего, удачного и неудачного.

В архитектурных мастерских появились женщины. Они создают проекты, строят; и фигурки в синих комбинезонах появились там, где их никогда не было, — на зыбких площадках и лесах многоэтажных зданий.

Архитектура становится в Армении всенародным делом. И уже создание новых кадров, воспитание их, обучение их происходит в самом Ереване, в своем вузе, на своей архитектурной кафедре, руководимой собственными большими специалистами. Это уже не только смена — это кузница кадров, создание новой творческой интеллигенции, идущей из деревень, из армии, из рабочих техникумов, из заводских цехов, из гущи народа.

Читатель, должно быть, уже заметил, какой скачок делает история армянской культуры при переходе от средних веков в наше время. Подобно перерыву в государственном бытии народа, потери им своей самостоятельности, прерывается и запись его культурного творчества, последовательное развитие этого творчества. В истории архитектуры есть материал для изучения древнейшего времени вглубь, к первым векам до нашей эры, есть материал о древнем мире, до IV–V веков нашей эры; есть дальнейшие века — от V до XIV века. Потом — пауза. После окончательной гибели Двина и Ани армяне строят лишь на чужой земле. Новая история армянской архитектуры начинается уже с советского времени. Возьмем литературу — обилие памятников рукописных, начиная с IV века и до XIII и XIV. Есть памятники устные — народный эпос и песни. Очень мало материалов XVI, XVII, XVIII веков. Но с середины XVIII оживает народная песня, расцветает творчество ашуга Саят-Нова; с начала XIX столетия огромное историческое явление в бытии армянского народа — Хачатур Абовян. Это развитие новой армянской литературы в XIX веке, когда Армения вошла в состав России, обусловлено влиянием великой русской литературы. Но лишь в советское время армянская литература, как подлинная народная литература, расцвела по-настоящему, проникает в народную гущу, превращается в необходимость, в жизненную потребность миллионов людей. Критиками новых армянских книг в газетах зачастую выступают простые люди, и критиками требовательными и строгими, — так, председатель колхоза выступил в печати о книге Тапалцяна «Война», коллектив большого завода разобрал книгу об этом заводе писателя Норайра и т. д.

Возьмем живопись, — с некоторыми отклонениями та же картина. Можно найти древние фрески первых веков нашей эры, можно проследить развитие многочисленных школ миниатюры вплоть до XVI века, с их расцветом в середине века. И явная деградация в века последующие. В середине XIX столетия поднимается одинокая фигура Акопа Овнатана. За ним — несколько художников-армян, работающих в закавказской и русской среде. И опять только с советского времени рождение национального искусства как такового, создание собственного Художественного института.

Приблизительно тот же скачкообразный график можно увидеть и в истории армянской музыки. До Октябрьской революции только единицы, отдельные деятели знали о существовании такой истории. Армяне же в большинстве при словах «армянская музыка» в лучшем случае представляли себе два-три имени армян-композиторов, печатавших свои опусы; в худшем — какой-нибудь веселый пир в саду: на Авлабаре в Тбилиси, на окраине Еревана, с приглашенными сазандарями. Стоит возле большого стола на траве еще один столик, маленький, часто без скатерти, уставленный закусками; три человека в старомодной одежде молча рассаживаются вокруг него, торопливо пьют по стаканчику, разглаживая усы после первой выпивки. Потом один достает из-за пазухи косточку, кладет себе на колени длинный, выложенный перламутром, красивый тар, бродит по нему своей косточкой, неожиданно ударяет ею по струнам, — звук получается глухо-воркующий, приятно затуманенного тембра, словно глубокий голос с хрипотцой. Другой упирает острым концом в колено пузатенькую кяманчу, похожую на скрипку с висячим, как у отъевшегося комара, брюшком, держит ее стоймя и водит взад и вперед по ее сиповатым, пронзительным струнам резкий смычок, сотрясая иногда странным, отчаянным движением щуплое тельце кяманчи. Третий поднял кверху бубны из мягкой ягнячьей кожи, зажмурился и запел, ударяя по ним себе в такт, — запел на бессмертные слова Саят-Нова, на бессмертную тему любви. Слушатели едят и пьют, пьют и едят, подпевают, подносят за очень хорошую песню особо почетный стакан музыкантам… Таков был народный «оркестр», сазандари, спутник свадьбы и праздника в Закавказье, иногда заменяемый зурначами — двумя музыкантами, дудевшими в особые, острые, длинные дудки.

Но армянская музыка никогда не исчерпывалась отдельными композиторами, народными сазандарями и зурной. И у нее была своя длинная история, только от нее осталось, может быть, меньше, чем от других искусств, да и не прочитана, не изучена еще эта история целиком. От глубокой древности дошли до нас инструментальные сложные произведения — «мухгамы», несомненно связанные с музыкой Азербайджана; дошли до нас духовные песнопения — «шараканы»; дошли до нас народные песни, быть может пережившие сотни поколений певцов, переходившие от древних гусанов и випасанов (упоминаемых в летописях) к городским и деревенским певцам нового времени; дошли до нас так называемые «таги», «вокальные симфонии», по определению музыковеда А. Шавердяна (автора большой книги о Комитасе); мелодии XII века для человеческого голоса, диапазоном в полторы октавы. Правда, старую музыку очень трудно прочитать, она записывалась так называемыми армянскими «невмами» или «хазами», особыми значками без линеек, но один «таг», под названием «Назик», расшифрован и напет на пластинку композитором Комитасом[139].

Внимание к этому, оставленному в веках, музыкальному наследству, собирание, чтение и издание его, создание музыкальной среды для его восприятия и оценки началось опять лишь в XIX веке. Одним из основателей армянской музыкальной культуры был композитор и педагог Христофор Макарович Кара-Мурза[140], первый и неутомимый пропагандист армянского четырехголосного пения, бескорыстный энтузиаст армянского музыкального фольклора. Борясь с нуждой, с болезнью, с сопротивлением армяно-грегорианского духовенства, Кара-Мурза делал свое незаметное дело изо дня в день, разъезжал по городам, давал концерты, привлекая к участию в них местное армянское население. На смену Кара-Мурзе пришел Комитас (Согомон Согомонян), чьими бессмертными песнями армянская музыка будет питаться еще века. Трагична жизнь и судьба этого необыкновенного человека. Из Турции, где он родился и получил первое образование, он перебирается во второй половине XIX века в Россию, связывает свое будущее с Эчмиадзином, принимает духовный сан (а с ним вместе и монашеское имя — Комитас), страстно увлекается народной армянской песней, собирает ее, аранжирует, пропагандирует в России и за границей. Он тоже наталкивается на недоброжелательство, клевету, скрытое сопротивление духовенства. Ему кажется, что светский культурный музыкальный очаг для армян можно создать в Турции, Константинополе, и он едет туда в 1914 году — на прямую свою гибель — осенью, когда тучи над Европой сгущаются и уже прозвучал выстрел в Сараеве. Мировая империалистическая война застала скитальца Комитаса в Константинополе. Турки выслали его вместе с группой армянской интеллигенции в Малую Азию. В 1916 году он сошел с ума от невыносимых условий жизни и замолк навеки. Последние годы он жил в Париже, в больнице.

Но крылатое имя «Комитас», песни его, в которых он с чудесным изяществом и легкостью сочетал искони армянское народное с глубоко постигнутой мировой музыкальной культурой, зазвучали во всех концах новой, Советской Армении. Звучат они и во всем нашем Союзе. Когда с московской эстрады певица по-армянски запевает знаменитое «Келё-келё», слушатели переживают встречу со знакомой, любимой мелодией, уже неоднократно волновавшей им душу и на концертах и по радио. Не знаешь, чему поражаться, слушая эту песню: необыкновенно ли долгому дыханию ее мелодии, такой редкой в музыкальном синтаксисе, или необыкновенно глубокому дыханию поэтического слова, чей синтаксис невольно приводит вам на память Фета. Это — народное, но это и вершина искусства. Пусть читатель попробует услышать музыку этих простых слов по-армянски, с подстрочным переводом:

КелЕ-келЕ-кэлкид мернем

Ко говакан хелкид мернем,

СиравОр Лорик,

ВиравОр Лорик,

СевавОр Лорик, Лорик джан.

Шествуй, шествуй, — готов умереть за твою походку.

За прославленный ум твой — готов умереть.

Влюбленная Лорик,

Раненая Лорик,

Облаченная в черное Лорик, Лорик джан.

Комитас стал неисчерпаемым источником для трех поколений армянских музыкантов и библией для музыковедов.

…Лестница в зал, где около трех десятков лет ереванцы слушают концерты. Выросли и состарились люди, которых встречали вы в этом зале, иных и совсем уже нет. Заслуженным стал Анушаван Тер-Гевондян, начинавший работу молодым, — сейчас он сам учит поколение молодежи, создал балет «Анаит» и первую детскую оперу, имевшую большой успех в Армении, — «В лучах солнца». Стариком, героем труда стал замечательный педагог Азат Манукян.

Вот прошел в партер стройный и бритый, с нервным лицом, композитор Аро Степанян, ученик М. Ф. Гнесина и Вл. Щербачева. В 20-х годах он только начинал свою Деятельность и был молод. Маленькая фигурка А. А. Спендиарова суетливо взбегала тогда на дирижерскую вышку; из оркестра, сияя восточными, острыми тембрами, звучала музыка «Энзели», — маститого Спендиарова слушал молодой Степанян, начинавший оперой «Кадж Назар». Сколько было споров вокруг его оперы, внешне лишенной мелодических красот, его слепой любви к ладу, его «полифонического уклона»! В 1951 году со сцены оперного театра звучит его новая опера о нашей советской жизни, о героине труда в колхозе, и послушать ее приезжают на своих автобусах из далеких районов колхозники. В первом ряду сиживал, прислушиваясь, суровый ценитель, редко поднимавший ладони для аплодисментов, В. Карганов, автор исследования о Бетховене. Он привез в Ереван свой замечательный архив и библиотеку и, умирая, завещал их Армении. Уже нет ни Спендиарова, ни Курганова, уже «остепенился» Степанян.

Вместо сурового Карганова много лет в Армении проработал глубокий знаток музыки и большой теоретик X. Кушнарев, учитель целой плеяды блестящих молодых дарований. Память приводит новые и новые образы. Осторожно ведомый под руку, идет в зал старый музыкант, седой как лунь, в темных очках, с напряженным узким лицом и добрыми старческими губами — с детства слепой Николай Тигранян. Он приезжал тогда в Ереван изредка из Ленинакана, где постоянно жил. Позднее Тигранян стал орденоносцем, народным артистом Армении. Ушел тонкий знаток музыки, философ и лирик Романос Меликян, чей голос так мягко звучал, когда он доказывал превосходство восточной поэзии над западной. Его нет, но в кабинете его имени идет плодотворная теоретическая работа.

Много сделали и делают для армянской музыкальной культуры такие деятели, как Мушег Агаян и Шара-Тальян. Большому знатоку армянского мелоса М. Агаяну, помимо всего, что им сделано по истории армянской музыки, в значительной мере обязаны мы и знакомством с подлинным наследством Комитаса, — он расшифровал 100 песен Комитаса с армянских нотных знаков, две песни с голоса на пластинке, одну разыскал в архивах. Шара-Тальян составил вместе с Мушегом Агаяном сборник песен великого армянского певца-поэта Саят-Нова. Советская музыка наших национальных республик накопила уже немалый опыт, обобщение которого двинуло вперед социалистическую эстетику и помогло композиторам. Многие армяне, разбросанные по Союзу, — ныне покойный, москвич, композитор Николай Чемберджи, таджикский композитор Сергей Баласанян, ленинградец Леон Ходжа Эйнатов, написавший музыку к 76 спектаклям ленинградских театров, — включались в исторический процесс создания армянской национальной музыки. Большое влияние оказал на этот процесс Арам Хачатурян,[141] композитор, вышедший из рамок родной республики на всесоюзную и мировую арену музыкальной культуры. Нужно упомянуть и очень своеобразного, очень талантливого композитора Егизаряна, стоящего сейчас во главе Ереванской консерватории.

Подросшая смена — молодые музыканты, увлеченные мелодическим богатством Комитаса и русской музыкальной классикой, выросли вместе с ростом родины, прошли все этапы развития новой музыкальной культуры, кончили свою, Ереванскую, консерваторию, и в родном городе все, даже чужие и приезжие, всё еще зовут их сокращенными полудетскими именами: талантливый Котик Арутюнян, хотя он давно уже вырос из «Котика» в Александра, а в 1949 году написал свою чудесную «Кантату о Родине»; композитор и пианист, мастерски исполняющий русскую классику, Арно Бабаджанян, Эдик (Ерванд) Мирзоян, пишущий прекрасные романсы на слова армянских поэтов; женщина-композитор Гаянэ Чеботаряи; Гаррик Ованесян и др. Арутюнян и Бабаджанян — ереванцы; Мирзоян — уроженец города Гори. У каждого из них уже наметилось свое музыкальное «лицо». Но они не одиноки, это лишь звездочки в целой плеяде молодых дарований Советской Армении; с каждым годом из этой плеяды молодых выдвигаются новые имена, а вчерашняя молодежь переходит в ряды «старшего поколения».

Но успехи музыкальной культуры в Армении не исчерпываются ростом отдельных мастеров. Эти успехи связаны главным образом с ростом музыкальных коллективов в Армении. Всему Союзу известен прекрасный квартет имени Комитаса; трудно учесть полностью, чем обязана ему армянская музыкальная культура. Год от году совершеннее симфонический оркестр Филармонии, а ведь в 20-х годах о нем здесь и мечтать было трудно.

С большим художественным вкусом руководит композитор-виолончелист Айвазян созданным им джазовым ансамблем. Хоровая капелла, хор народных певцов, гусанов; разлившаяся, как широкое половодье, захватившая все районы, все колхозы музыкальная самодеятельность, организованная в коллективы, — это создано за последние годы, но растет и развивается с неудержимой быстротой.

Заглянем в Филармонию, на концерт одного из замечательных ансамблей нашего Союза, ансамбля армянской народной песни и пляски. В 40-х годах этого ансамбля еще не было. Сейчас его руководитель, ванский армянин Т. Т. Алтунян, народный артист республики. С огромным вкусом он составляет программу, над которой работают и поэты и музыканты Армении. Но даже и в этом первоклассном искусстве есть своя градация, своп «лучше» и «хуже». Лучше — все чисто народное, подслушанное у безыменных музыкантов и певцов. И лучшим из этого лучшего в 1951 году была песня с хором под названием «Ее пучур эм» («Я — маленькая»). Захватывающая, однотонная мелодия, все повторяющаяся и повторяющаяся. Молоденькая, прехорошенькая, разряженная в шелка и вуаль национальной одежды, исполнительница Л. Кошян, полная грации, сознания своей прелести, не столько танцует, сколько красуется перед залом, играючи-подтанцовывая своей песенке, где повторяется и повторяется «Я — маленькая». Куплеты подхватываются музыкантами, чередуясь с пением, и всякий раз — всё свежее, задористее, и она — всё милее, всё влюбленнее в себя, всё кокетливей, как горностайка на снегу. Все вместе очень хорошо и непринужденно, и где бы ни исполняли эту вещь, она постоянно бисируется слушателями.

…Ереванский вечер еще не перешел в ночь. Выходим с читателем для последней прогулки по городу, — мимо театров: драматического имени Сундукяна[142], где в этот вечер «занят» обаятельный актер Вагарш Вагаршьян; драматического русского; Театра юного зрителя; огибаем темный силуэт Театра оперы и балета, где еще недавно разливалось соловьиное пение замечательной оперной певицы, знакомой и многочисленным русским советским слушателям, — Айкануш Даниэлян, и где не раз рокотал бархатный баритон любимца Москвы — Павла Лисициана, а сейчас наслаждается зритель тонким искусством Татевик Сазандарян и колоратурным сопрано молодой певицы — репатриантки из Египта — Гоар Гаспарян, — и оказываемся на широком проспекте Сталина. Мы идем в гости к актерам. Часы, проведенные за столом в тесной и дружеской актерской семье, пусть завершат для читателя большое культурно-историческое полотно, развернувшееся перед ним в Ереване.

Круглый стол благоухает поздними, ноябрьскими розами. В их густой и пряный аромат вливается запах пира. Неизменные, любимые ереванцами травки: «авелук» времен Гомера, сперва высушенная, а потом разваренная, похожая вкусом на артишоки, подаваемая пресной, и «дандур» — упругие, сочные стебельки с круглыми мелкими листиками, маринованные с чесноком. Все, чем богат и вкусен армянский домашний стол, созданный руками рачительной хозяйки дома как отличное произведение искусства, разворачивается перед нами под доброй и радостной улыбкой хозяйки: густой ароматный «спас» разливается по тарелкам; благоуханная «долма» следует за ним; огромное блюдо плова, золотого от шафрана, в россыпи рисинок, с прижаренным в масле лавашом вокруг него; гроздья тяжелого сахарного винограда в вазах. Мужчины выпили, и начался разговор.

Заговорили о том, какую роль, вернее кого именно из людей и чью душу и чью судьбу, охотней всего сыграл бы на сцене каждый из сидевших за столом больших актеров. Если б не было готовых пьес, если б не было существующих ролей, если б спросили его, актера, писатели и драматурги, прежде чем написать пьесу, кого он по-настоящему, от души, хочет сыграть…

Подняв стакан с темно-красным «Айгешатом», первым взял слово высокий и смуглый трагик, молчавший до этой минуты, Рачиа Нерсесян, прекрасный исполнитель Отелло. Он родился в Турции, долго жил на Западе и перебрался в Советскую Армению тридцать лет назад.

— Я хотел бы сыграть ностальгию — тоску по родине западного армянина, — медленно начал он свою речь. — Знаете ли вы, что это такое? Родился и всю жизнь живешь среди чужого народа. Странно, сказочно, невероятно представить себе, — сном кажется, просто чьей-то выдумкой, — что есть своя страна, что ты идешь по улице — и армянин-милиционер на углу, читаешь вывески — вывески на армянском языке. Это невероятно представить западному армянину. И вдруг возможность выехать. Я хотел бы сыграть, как попадаю к себе на родину. Я был в Турции страховым агентом, простым страховым агентом, ходившим по чужим домам в поисках клиентов для чужого мне дела. Приехал сюда — стал артистом, народным артистом республики Армении. Я хотел бы сыграть человека, который нашел свою родину и в ней нашел себя!

От его речи прослезилась хозяйка, никогда не жившая на чужбине. Но каждый почувствовал в глубине сердца, что не было родины до Октябрьской революции и у тех, кто родился на родной земле. Словно большие окна распахнулись в звездное небо, — что-то очень дорогое, теплое подступило к сердцу: благодарность настоящему, живому, сегодняшнему, желание поработать для него.

Вторым взял слово веселый, громкоголосый комедийный актер Аветис Аветисян:

— А я бы хотел сыграть простого армянского колхозника, может быть, председателя колхоза, — такого колхозника, который переживает орошение земли. Писатель не понимает, что можно переживать воду, как большую страсть. Я хочу сыграть душу нашего народа; простой человек, он любит свою землю, он страдает вместе с ней от жажды, он хочет дать ей напиться, чтоб уродился хлеб, каплю по капле собирает, из камня достает воду, — и вдруг на землю идет враг, фашист, его сын уходит в армию. Тогда он работает, как вол; он хочет собрать невиданный урожай, он намерен поднять на врага колосья, он чувствует воду, как кровь земли. Я хочу так сыграть колхозника, чтоб жизнь его была большой страстью, чтоб зритель по-шекспировски пережил тему его жизни.

Молодой хозяин дома, Давид Малян, с лицом и лбом мыслителя, слушал Аветисяна, уйдя в собственные мысли. Когда очередь дошла до него, он сказал:

— Я хочу сыграть сына этого колхозника. Не того, кто на фронте, а другого сына, молодого ученого, члена партии, оставшегося на важной работе в Ереване. Он привык видеть перед глазами, как у себя в семье, расцвет родины, разворот талантов, пробуждение народа; он все это принимал, как естественное, как то, что полагается в жизни. Но вот война. Распахнулись широкие ворота в другие государства, в другие царства, во все стороны земного шара. И молодой ученый увидел свою родину со стороны, как смелый корабль, заплывший вперед, в будущее. Впереди всех стран в мире плывет этот корабль. И я хочу так сыграть сына колхозника, молодого ученого-коммуниста, чтоб каждый зритель ощутил сердцем, понял разумом, почему он гордится своей родиной.

Потом поднялась круговая песня: пели из Комитаса, из бессмертной «Ануш» [143], пели русские, азербайджанские и грузинские песни, чередуя их с армянскими.

Так розы и песни еще раз встретились в этот день, вернее на заре восходящего нового дня, в сердце Армении — Ереване.

АШТАРАК. ЭЧМИАДЗИН