Снова в поезде. Ани
Медленно уплывает белый ереванский поезд. Даже поздней осенью некуда скрыться от солнца, а летом в вагоне все кажется белым и гудящим, как туча комаров, от зноя. Качается за окном в дыму перистых знойных облаков белое седло Арарата, качается и плывет привычная тень с кивающей, как на рессорах, головой от проходящего по дороге, седого от зноя и пыли верблюда. Уходит и станция «Арарат».
Но дальше — новости, дальше идет уже первое действие Севанского каскада — вода, брызнувшая на сухую, опаленную землю и превратившая ее в сад. Вместо прежней пустыни, безмолвной от зноя, — густая зелень станции с новым названием: Октемберян. Здесь один из крупнейших совхозов Армении; из окон вагона вы видите наваленную на перроне груду полосатых дынь; каждый, кто садится в вагон, тащит с собой ведерко или корзину желтого, как янтарь, винограда.
Медленно ползет поезд к западу, к турецкой границе, набирая высоту. Пустынно справа и слева; словно вымершие — станции. Но вот подул свежий горный ветерок; мы на высоте 1300 метров и забираемся все выше, выше, хотя равнина не меняет своего выжженного солнцем облика «зоны пустыни». Станция Алагез, за которой не видно и не чувствуется прелести арагацких склонов. Слева показался синий осколок стекла на солнце — пограничная лента реки Ахурян или Западного Арпа, сменившего пограничную ленту Аракса. Позже, к вечеру, — станция Ани.
Если сойти на ней сейчас, вы окажетесь в преддверии индустриального центра, со всеми его признаками, — собственной четырехкилометровой подъездной веткой, обилием белой пемзовой муки, усыпавшей пути и платформы, отбывающими и прибывающими инженерами. Месторождение пемзы в Армении настолько богато, что запасы ее кажутся неисчерпаемыми. Анийская пемза, высокая по качеству, идет на север, анийскую пемзу ввозит Баку. Только в последний год войны здесь вырабатывалось 7310 тысяч тонн «орешков» (мелкий сорт пемзы), 29 тысяч тонн «кусковой» и 344 тысячи тонн строительной пемзы да 12 652 тонны так называемого «пуццолана». Все это было вызвано к жизни за двадцать советских лет.
Ничего, кроме маленькой станционной постройки, здесь не было, когда в 1917 году я впервые сошла тут с поезда. Носильщик взвалил мои вещи на ослика, и мы пешком побрели к переправе по пустынной земле, над которой во всю ширь четырех концов света было раскрыто огромное окно неба.
С тех пор прошло более тридцати лет, а память хранит все мельчайшие подробности этого странного путешествия. Мы шли по донышку необъятного блюдца, по краям которого в небе стояли одинокие и еще разноцветные от заката кристаллы гор. Дорога была плохая, едва видимая в сухой, выжженной солнцем траве. Мы спустились в темноте к Ахуряну, где мельник держал перевоз. Тогда еще были в ходу закавказские боны и армянские «дензнаки», в которых с трудом разбирались и мы сами и перевозчик. Расплатившись, я ступила ногами в треугольный ящик с высокими стенками, заменявший лодку. С берега на берег был перекинут канат, укрепленный где-то в скалах. Мельник ухватился одной рукой за канат, другой — за лопату, которой стал грести против течения. Пока мы добрались до берега, ящик набух водой и отяжелел, как сапог. Потом молчаливое карабканье вверх по невидимой горе, осыпающейся под ногами, с чемоданом то в правой, то в левой руке. Потом наверху неожиданно выросли, прямо над головой, огромные, циклопически-выпуклые темные стены-башни древнего города в серебряном сиянии звезд.
Мы около часа блуждали по мертвым улицам Ани[162], покуда не выбрались на огонек. И тут нас встретили: очень худой, тогда еще едва начинавший седеть, неторопливый и молчаливый Н. Я. Марр; его сын Юрий, будущий иранолог, а тогда еще подросток, и гостивший у них художник Фетваджан, турецкий армянин, приехавший делать акварельные зарисовки Ани. Мы проговорили всю ночь, а потом с первыми лучами солнца вышли в городище. Может быть потому, что здесь стоял жилой дом-музей, где пришлось провести ночь и чаю напиться, а может быть, из-за Н. Я. Марра, ходившего по ямам и оврагам Ани с видом местного жителя, знающего все, что тут было и как было, — в памяти остался почти живой город, наполненный мягким, с грузинским акцентом говором Марра, звуком его легких шагов и движений, юношески-высоким тенорком его сына и необыкновенно живыми, гортанными восклицаниями Фетваджана, прыгавшего с камня на камень. Для них Ани был рабочим местом, чем-то, что жило с ними изо дня в день, постепенно переходя в книги, на полотно, в музей, и потому само никак на музей не похожее.
Когда мы вернулись в музей, на столе были разложены многочисленные иллюстрированные брошюры серии «Ани», словно сюда ежедневно приходили посетители, как в обычный городской музей.
Сейчас древнее армянское городище Ани, поднятое из-под земли русскими учеными, находится в пределах Турции, а за рекой Ахурян разгуливают турецкие часовые.
Поезд опять идет, поднимаясь по обширной земле Ширака. Название «Ширак», которое носит вся эта местность, как я уже писала выше, дошло до нас с древнейших, можно сказать, незапамятных времен. Вспоминая одного из легендарных праотцев армян, Арменака, Моисей Хоренский рассказывает про него, что он:
«сына своего, Шарая, многородящего и прожорливого, со всеми его домочадцами отправляет на близкую, добрую и плодоносную поляну, по которой протекают многие воды за хребтом северной горы, названной Арагацем. По имени его, говорят, и область названа Шираком»[163].
Близкая, добрая и плодоносная поляна Ширака медленно проходит тучными, убранными полями, с которых уже снят обильнейший урожай зерновых и свеклы. Но не всегда и не для всех была она доброй. Мы проезжаем Агинский район, вплотную прижатый к турецкой границе. Здесь, по правую руку от полотна, в нескольких километрах от станции, на большой высоте — около 2 тысяч метров — было когда-то нищее село, где крестьяне голодали, собирая тайком уцелевшие после жатвы колосья на помещичьих и кулацких нивах. Об этом селе говорит поэтесса Ахавни:
Деревню звали Маралик,—
Уныло колос в поле ник.
Босою дочкой бедняка
Глядела я в родной родник.
Меня палил полдневный зной,
А в сердце — дождик проливной:
Колосья собирала я
На ниве не своей — чужой,
Мать станет ужин собирать,
А хлеба неоткуда взять.
Хоть был свидетелем родник,
Что пот пришлось мне проливать.
…………………………..
Зовут деревню Маралик.
Колхоз наш знатен и велик,
И дружно трудится семья
Под жаворонка звонкий крик[164].
В Маралике, богатом и быстро растущем районном центре, не знают чужих колосьев, — все колосья свои… Но уже давно спит поезд, черная осенняя ночь в окне, ночью почти вплотную к рельсам подходит турецкая граница. Выше, еще выше. Паровоз тяжело дышит, подъезжая на рассвете ко второму по величине промышленному центру Армении — городу Ленинакану.
Ленинакан
Здесь очень высоко — почти 1535 метров над уровнем океана. Здесь в осенние дни уже очень холодно; в низинах Мегри мы обливались потом, а тут вступили на мерзлую землю, под колючие иглы снега. Здесь очень нарядно, — за несколько лет до Отечественной войны Ленинакан стал бурно застраиваться, так же обдуманно и комплексно, по плану, как Ереван. Центральная площадь в городе просто прекрасна. В ее огромном квадрате эффектно стоит прямоугольник большого здания горсовета; от каждого из ее углов пучками лучей расходятся по три геометрически ровных улицы, образуя четырехгранную звезду. Улицы — Кирова, Шаумяна, Спандаряна, Пушкинская и др. — приведены в порядок, хорошо застроены и резко разрушили первоначальный казенный тип планировки, состоявший из шахматной доски параллельных и перпендикулярных линий, носивших вместо названий простые номера.
Старая лагерная симметрия города исчезла. Ленинакан — город на горе — получил свою «геодетту», округлую, соответствующую горной возвышенности планировочную линию, где начинают доминировать кольцо и радиус.
Целая группа строителей занимается сейчас благоустройством города; план его подписывают, кроме бригады архитекторов и крупного консультанта по архитектуре, еще представитель городской санитарной инспекции, инженер по водоснабжению и канализации, ученый-лесовод, специалист по транспорту, инженеры: геолог, электрик, теплотехник и др. И это здесь, в Ленинакане, оправдывается на каждом участке строительства.
Здесь раньше никогда не было много зелени, — сейчас у ленинаканцев свой Парк культуры и отдыха; здесь пили речную воду из Ахуряна, — сейчас, за 38 километров, трубы несут в город родниковую чистую воду Гукасянского района; здесь изредка играли заезжие гастролеры, — сейчас Ленинаканский театр драмы, с его талантливым руководителем и хорошим актерским составом, не только соперничает с ереванскою драмой, но, случается, и побивает ее (в «шекспировские дни», например, художественное первенство признано за ленинаканской постановкой «Двенадцатой ночи»). Население Ленинакана увеличилось за советские годы больше чем втрое; текстильный комбинат города, один из крупнейших в Закавказье, растет с каждым годом; на втором месте (после Баку) стоит огромный мясокомбинат, где перерабатываются горы мяса, откуда шкура идет на Кироваканский и Ереванский кожевенные заводы и где начинают использовать все отходы, чтобы не пропадали ни кость, ни волос.
Ленинакан — крупный железнодорожный центр с прославленными, на весь наш Союз железнодорожниками, а ведь это в условиях Закавказья большой и важный факт. Ленинаканский узел — это семья мужественных, веселых людей, гордящихся своей давней революционной традицией, своим участием в «Майском восстании», своей крепкой спайкой с железнодорожниками всей нашей страны, знаменитыми своими машинистами, мастером паровоза Андраником Хачатряном, получившим 6 ноября 1943 года звание Героя Социалистического Труда, и Гарегином Абаджяном, носящим орден Ленина. Но не в одних этих признаках большого промышленного и культурного расцвета особенность Ленинакана как города, и не только это придает размах его строительству, — тут дело в комплексности роста, в увязанности личного с общественным, близкого с дальним, задач сегодняшнего дня с прицелом на дни грядущие, которая особенно отличает Ленинакан.
В 1828 году, в русско-турецкую войну, здесь никакого города не было, а находилась не на месте нынешнего Ленинакана, а в нескольких километрах от него, маленькая, безвестная деревушка ГюмрИ. Русские солдаты, воевавшие в этих местах с турками, переделали это название в украинское Гумры, с ударением на первом слоге. Волчий оскал голых гор на горизонте, шоссе, уходящее далеко на запад, в твердыню Карса, не раз обагрявшуюся кровью русских солдат, граница, подступающая к подсобным районам города…
В войну 1828–1829 годов, убегая от организованной турками резни армян, перебралось на русскую территорию, в Гюмри, несколько армянских семейств. Это были главным образом армяне-ремесленники, с крепкими трудовыми навыками, знанием ремесел, древней цеховой традицией, огромной работоспособностью и инициативой. Спустя несколько лет, в 1837 году, царским правительством на месте нынешнего Ленинакана была заложена крепость Александрополь; в 1840 году эта крепость стала уездным городом Грузино-Имеретинской губернии; в 1850 году — уездным городом Эриванской губернии.
Захолустный городок сохранил первоначальную симметрию военного лагеря, казенный и скучный стиль, но население — из местных гюмрийцев и новых переселенцев — придало этой безличной внешней форме города разнообразнейшее и характернейшее содержание. Население было талантливо; оно было инициативно и предприимчиво. Недаром именно отсюда, из Гюмри — Ленинакана, вышли очень многие крупные люди; прежде всего — Аветик Исаакян, нежно любящий до сих пор свой отчий город; три музыканта — Николай Тигранян, Армен Тигранян и Варган Тигранян; известный ученый и историк естествознания Хачатур Седракович Коштоянц и много других, в их числе и скульптор Сергей Дмитриевич Меркуров, в интересных мемуарах которого много страниц посвящено его родному городу, старому Александрополю.
Самоуважение старых здешних мастеров — золотых дел, гончарного, ковроткаческого и особенно строительного дела — осталось еще от старинных цехов с их гордостью и достоинством. До самых последних лет дожили, медленно уходя со сцены, старинные обычаи этих самобытных талантов, а главное — их оригинальные приемы работы, передававшиеся по наследству от мастера к ученику. Сохранились и празднества мастеров с их пышным и красочным ритуалом. Один из молодых армянских писателей несколько лет назад создал сценарий про старинные нравы ленинаканских мастеров[165]. Он рассказал об одной из специальностей: «искании воды».
В старом Гюмри было много строителей-самоучек, строивших баню, родник, жилые дома. Первым делом при таких стройках нужно было уметь находить воду. Большого искусства и своеобразной церемонии требовала эта процедура. Старики медленно, шаг за шагом, шли по земле, почти пробуя на язык и опознавая все скрытые ее признаки. Они ловили особых земляных жучков и пускали целую горсть их ползти по земле. Обычно эти жучки ползли в одном направлении — к источнику влаги. Старики двигались за ними; по пути они выдергивали стебельки трав и пробовали корешок их во рту, — насколько они влажны. Так, медленно, по биению незримой жизни в земле, настоящими следопытами, «пытали» эти мастера воду и — находили ее. И с удивительным искусством, без всяких математических и гидравлических знаний, заставляли ее вытекать наружу. Нам кажется, что профессия ленинаканских стариков водоискателей — остаток древнейшего искусства, великой специальности, следы которой сохранились в Крыму, в Азербайджане, в Средней Азии, в так называемых «кягризах», подземных галереях, особенных азиатских водопроводах, остроумных и совершенно самобытных.
Но наряду с этим «старым» Ленинаканом, еще живым во всей его красочности, новый Ленинакан протягивает могучие ростки в будущее. Бюджет его растет необычайно: в 1913 году город тратит 147 866 золотых рублей; в 1923 году, в нищете и разорении после дашнакской авантюры, истощенный мировой империалистической войной молодой советский город еще бессилен, — он тратит 360 121 рубль в тогдашних обесцененных «дензнаках». Но посмотрите, что случается в 1941 году, в году новой напряженной войны! За период меньше чем в два десятка лет городской бюджет увеличился почти в шестьдесят четыре раза, — и это уже реальные деньги, за которыми стоят реальные ценности: железо, дерево, машины и т. д.
Там, где были лавочки ремесленников, работает 107 крупных промышленных предприятий. В последний год войны в городе было 100 врачей и 600 педагогов, 6 больниц, 5 поликлиник, 4 детские консультации, 19 средних и неполных средних школ, 2 школы ФЗО, двухгодичный педагогический институт, педучилище, медицинский, полеводческий, железнодорожный техникумы, музыкальное училище, — я перечисляю подробно не для того, чтоб утомить читателя, а для того, чтоб он сам обратил внимание на разнообразие учебного профиля Ленинакана. Город готовит свои кадры по всем нужным ему специальностям; он охватывает профессиональными школами почти всю молодежь своего района. Пожив здесь две недели, побывав на заседаниях в горсовете, на приеме у секретаря горкома, вы не можете не заметить, что город знает, чего он хочет; видит и задумывает надолго вперед, имеет все необходимое у себя. Самостоятелен он и в направлении своего роста. Ереван растет дворцами и виллами вверх, к Канакеру и Арабкиру, подальше от заводов и фабрик. Ленинакан растет вниз, в сторону текстильного комбината, в сторону рабочего района, резко индустриализируясь.
Ленинаканцы сумели угадать в скромном розовом камне, которым крестьяне улицу мостили, строительный материал всесоюзного значения, — и рядом с Ленинаканом вырос «Артиктуф» со своею железнодорожной веткой.
Ленинаканцы на высоте 1500–1800 метров вызвали из земли плод жарких украинских полей — сахарную свеклу, чтобы создать в Армении сахарную промышленность.
Ленинаканцы заглядывают в будущее, готовя среднетехнические кадры, и нет сомнения — запросят и получат в будущем свой собственный вуз или втуз.