В первый день пытаешься уловить, каков именно установившийся здесь ход вещей, ибо только это создает ощущение дома. У вас могут быть моменты внезапного волнения, возбуждения, счастья — но совсем иное дело чувство покоя.
В одиннадцать мы выпили пива, а потом я учил священников играть в «421». После ленча — сиеста.
Читаю Конрада — книга называется «Юность», я взял ее ради «Сердца тьмы» — впервые с тех пор, как бросил его читать году в тридцать втором, оттого что он влиял на меня слишком сильно и разрушительно. Мощный гипнотический стиль вновь обрушился на меня, и я понял, до чего же беден мой собственный. Возможно, после того как я довольно долго прожил со своей бедностью, меня уже ничто не испортит. Когда‑нибудь я перечитаю «Победу». И «Ниггера».
Вода цвета начищенной до блеска оловянной посуды; кажется, что облака — в отсветах этой оловянной поверхности. И на зелени лесов словно тоже оловянный налет. Рыбачьи домики на сваях вызывают воспоминание о Востоке 1. Люди стоят в пироге, и ноги их, удлиненные тенью, уходят в воду, точно они переходят реку вброд. Может быть, какой‑нибудь рационалист уже объяснил подобным образом хождение Иисуса Христа по водам?
1 Скорее всего, это мне напомнило одну деревушку на реке Меконг в Лаосе недалеко от Луан–Прабана, возле которой заглох мотор моей лодки. Это было во время войны в Индокитае, и мы пытались добраться до особо почитаемого буддистского храма и вознести там свои молитвы о поражении наступавшей армии Вьетминя. Я с самой живой радостью вспоминаю нашу трапезу на полу того домика на сваях и его стены, увешанные фотографиями коронации королевы Елизаветы из «Пари Матч», при том что наш хозяин, крестьянин, ни слова не знал по–французски. Я не прошу извинить меня за подобные отступления. Воспоминания — это форма сравнения: мы вспоминаем и говорим: «Это похоже».
Последнее время меня все больше и больше волнует, выйдет ли что‑нибудь из этой книги. Быть может, вместо того, чтобы принимать реальность такой, какая она есть, я с ней сражаюсь и в то же время пугаюсь того, что доктор называет «сентиментальностью», всего яркого и драматичного. Возможно, X., помогая больным разрабатывать руки, забудет об очевидных мерах предосторожности и не протрет руки спиртом. Священники больше думают о технике, электричестве, навигации и тому подобном, чем о человеческой жизни или о Боге — но это у X. ложное впечатление. Он приехал в поисках иной формы любви, а столкнулся с турбинами электростанций и проблемами строительства; он никак не может понять этих священников, так же как они не могут понять его.
Вода, которую разрезают носами наши понтоны, цвета жженого сахара.
Возможно, первая фраза будет такой: «Каждый день после завтрака капитан читает в рубке свой бревиарий» 1.
1 Книга подступила чуточку ближе. Первая фраза, пожалуй, будет такой: «Капитан в белой сутане стоял возле растворенного окна салона и читал свой бревиарий».
Неустанное перебрасывание дров с понтонов к машине вызывает воспоминание о том, как Филеас Фогг пересекал Атлантический океан.
— Подходим к Бакуме. Отец Анри возбужденно восклицает:
— Мой дом!
— А не тюрьма?
— Нет. Моя тюрьма — Йонда.
Причаливаем. Обед в миссии, после обеда священники играют в карты тремя колодами в игру под названием «Спички».
Беспокойная, душная ночь, снотворное не подействовало. Снилось что‑то сердитое о человеке, на которого я никогда не сержусь наяву.
«Сердце тьмы» Конрада мне по–прежнему очень нравится, хотя я и стал замечать недостатки. Язык для этих событий слишком напыщенный. Курц кажется каким‑то искусственным. Словно Конрад взял эпизод из собственной жизни — ради «литературы» — и приписал ему большее значение, чем он того заслуживает. Конрад то и дело сравнивает конкретное с абстрактным. А не перенял ли и я сам этот трюк?
Сегодня вечером мне в голову пришла занятная мысль: за кого можно принять этих священников, не зная, кто они есть на самом деле, — ведь только один из них в сутане. Отец Жорж, капитан, очень похож на тех молодых офицеров из иностранного легиона, которых можно было встретить в свое время в Индокитае; отец Пьер немного похож на У. Г. Грейса или на Хаксли; остальных я, пожалуй, поделил бы между врачами и преподавателями колледжа (в последнюю категорию входит и австриец, побывавший после войны в плену у американцев, — он не может говорить о Германии спокойно. По случайности где‑то здесь в буше и сын Мартина Бормана). Среди священников царит приподнятое настроение. Бесконечные шутки и смех. Только один молодой человек (здесь он среди тех немногих, у кого нет бороды) несколько молчалив и замкнут. Интересно, это подшучивание и студенческий юмор сохраняются ли с годами?
Миссия немного напоминает консульство. Неизменно портрет нынешнего папы и портрет епископа.
Смогу ли я извлечь что‑нибудь ценное из этого веселья, бесконечных шуток и смеха вокруг моего загадочного, безразличного X.?
13 февраля. Бакума.
В 2.10 наконец отплываем. Невыносимая жара. Тягостная сиеста.
Через час с небольшим останавливаемся у деревни Иконга, чтобы купить горшки. Хорошенькая молодая женщина в зеленом, с рыбой в руках 1. Фотографируем. Собирается буря. Отец Анри купается. Гром и молния, ливень, пар вырывается из какого‑то сочленения, когда мы готовимся отчалить. Приходится остаться на ночь. Капитан растянулся в шезлонге и взялся за бревиарий. Отец Анри отправился в деревню сообщить об утренней мессе. Капитан пошел поудить. Приятный, свежий вечер.
Когда зажгли лампы, несколько старух приковыляли на исповедь.
14 февраля. На реке Руки.
Рано утром (в 6.10), после двух месс, мы отчалили; возле берега река курилась туманом. Еще до восхода солнца, в пять утра, пароходный гудок подал сигнал к первой мессе. Из деревни спустилась процессия с факелами. Капитан отслужил первую мессу. Матросы из машинного отделения появились к вознесению Даров, а потом снова вернулись к работе. На завтрак яичница с беконом, а капитан разделал одного из кроликов, которых вчера принес на борт в клетке отец Анри 2.
1 Я спросил отца Жоржа, а не мог бы я купить ее как жену на время путешествия, но он объяснил, что вряд ли она того стоит. Все дети принадлежат матери, и перед родами она должна будет вернуться в семью. И если бы я захотел получить ее вновь, мне пришлось бы снова заплатить за нее брачную цену.
2 При семинарии вполне приличная кроличья ферма. Отец Анри, не лишенный некоторой жестокости, прозвал одну крольчиху Брижит Бардо.
Книга потихоньку движется. Начало: доктор и все эти безнадежные случаи; мрачный, раздражительный человек, уставший от добродушного подшучивания священников, не способный делать то, что ему хочется; заядлый курильщик дешевых сигар. Это начало. Вопрос, что дальше: завернуть ли действие на борт корабля и отправить X. по реке или прямо начать с его приезда? Склоняюсь к первому 1.
А может быть, доктор женат? На иностранке той же национальности, что и X. Лишь только прошлое X. становится известно, доктора начинает снедать ревность. Это он, а вовсе не священник выпытывает у X. его прошлое и толкует его совершенно неверно. И если миссии надо выбирать между X. и доктором, разумеется, миссия выберет доктора. Он ведь человек добродетельный. Правда, испорченный невезением, но и только. Итак, человек, искавший новых форм любви, нашел новую форму ненависти 2.
1 В действительности же я отказался от начала с «доктором», который по ходу дела растерял свою раздражительность так же, как и свои сигары.
2 Еще один оставленный замысел.
С виду кажется, что волосы у африканцев такие короткие, что не требуют никакого ухода, на самом же деле они нуждаются в постоянном внимании. Парикмахер на понтоне всегда в трудах: с расческой и безопасной бритвой в руках он скоблит и скоблит клиента, в то время как тот держит перед собой зеркало и следит за работой.
На протяжении всего пути за нами следуют бабочки.
[…]
Ищем в лесу признаки жизни помимо бабочек, как когда‑то, еще детьми, искали спрятанное в картине–загадке человеческое лицо.
К ленчу — в Ингенде. Пошли с отцом Анри прогуляться и отправить письма. На побережье надпись на французском, фламандском и местном языках: «Зона сонной болезни. Берегитесь мухи цеце».
Над епископской кроватью, на которой я сплю, фотография церкви или собора под снежным покровом.
В конце «Ценой потери» 1 появится ревнивый муж (без всяких оснований для ревности), он увезет X., так и не дав ему оправдаться. Но жена доктора последует за X. в Кок, Лео, Браззавиль, возможно с сентиментальным желанием «искупить» вину. В этой истории она разобралась не лучше своего мужа. Она предлагает себя X., а ему, разумеется, вовсе не нужно того, что она предлагает, — наихудшее из оскорблений для ее мужа. Доктор убивает X., а жена становится героиней преступления из страсти в классическом африканском духе. Но вот чего никак нельзя зачитать на суде — это разрушило бы всю картину, — так это последнее письмо X. к одному из священников лепрозория или к матери, которую никогда не могли сломить никакие потери. Не отошел ли я слишком далеко от первоначального замысла? Не начинаю ли я выдумывать, не поддаюсь ли извечному искушению рассказать занимательную историю? И все же я чувствую, что X. должен умереть, чтобы тайна его характера так и осталась неразгаданной. Конечно, он может и попросту «удалиться», как Чаплин в своих ранних фильмах 2.
1 Пожалуй, необходимое название все‑таки найдено.
2 По мере того как роман понемногу проникал в мое сознание, доктор отказался играть роль ревнивца. Вскоре он потерял свою жену, так же как и свои сигары, которые вернулись к законному владельцу, отцу–настоятелю. В конце концов ревнивым супругом стал один из колонистов.
Во Фландрию прибыли часам к трем. Двое священников поднялись за мной на борт, а потом повезли меня к Л., управляющему «Юнайтед Эфрика фэктори». В прошлом офицер индийской армии, он все еще молод. Умная и очень хорошенькая жена. Двое детей в Коке, а двое младших встретили нас — к сожалению, мы попали к ним в субботнюю сиесту. Накануне