. В этой антологии содержатся и отрывки из комментария к «Золотому цветку», в числе которых, правда, нет приведенной выше цитаты про «Нью-Мексико и блаженные острова».
К. Г. Юнг, как известно, с глубочайшим уважением относился к восточным «практикам освобождения», т. е. к религиозным и в то же время психологическим учениям, таким, как дзен- и чань-буддизм, махаяна и даосизм. Под влиянием восточных учений, подавляющее большинство западных философов и психологов утвердилось в представлении о цивилизации и культуре Запада как о результате утраты всеобщности, глобальности, единства мира, полноценности каждой жизни. Западная психиатрия, начиная с Юнга и Отто Ранка, объявила своей задачей восстановление полноты жизни пациента. Восточные «учения освобождения», в частности даосизм, исповедовали представления об идеале как целостности, внутренней самодостаточности, единении тела с духом. Для восприятия полноты бытия необходима открытость, целостность, недуальность (неразличение внутреннего и внешнего, тела и духа), готовность, не сопротивляясь и не скорбя, принять течение времени, любую изменчивость. В некотором смысле, знакомство с Востоком было для многих западных психологов и других интеллектуалов символическим выражением желания соприкоснуться, интегрироваться с той «инаковостью», которую они ощущали в качестве тайной, теневой стороны западного сознания.
Вместе с тем – это часто забывается – всем известные «восточные» симпатии Юнга не помешали ему предупреждать о бесполезности, даже опасности бездумного переноса доморощенных, «стерильных» представлений об «органически чуждой» нам мудрости Востока на западную почву. В этом смысле Юнг выступает как предшественник Эдварда Саида (1935–2003), утверждавшего, что ориентализм в западной культуре не просто воспроизводит некий обобщенный, усредненный, т. е. психологически и фактически недостоверный, образ Востока, но и – сознательно или бессознательно – делает это в рамках колониального, империалистического проекта[110].
Заметим, что если применить теорию Саида к колониализму в целом, то понятие ориентализма должно быть логически дополнено и оксидентализмому ибо освоение европейцами отдаленных от Старого Света пространств, лежащих за Атлантическим океаном, сущностно не отличалось от соответствующей культурной оккупации Востока. Как следует из этого тезиса, мы включаем оксидентализм в европейский колониальный дискурс.
Топонимы, выделенные нами в приведенной выше цитате из комментария Юнга, поражают совпадением с локусами – Нью-Мексико и блаженные острова южных морей, точно соответствующими экзотическим пространствам двух утопий Олдоса Хаксли. Вряд ли выбор специфических пространств «чужого», осуществленный Олдосом Хаксли в двух его главных утопических текстах – «Дивном новом мире» и «Острове», был продиктован комментарием Юнга. Скорее всего, как Юнг, так и Хаксли попросту ориентировались на типичные для того периода (а в некотором смысле, и для современности) культурные образцы «иного»: во-первых, это первозданная индейская Америка, сохранившаяся лишь в резервациях западных и юго-западных штатов, и, во-вторых, столь же экзотические манящие острова Юго-Восточной Азии. В восприятии среднестатистического, «испорченного» цивилизацией европейца как Дальний Запад, так и Дальний Восток были населены дикарями.
В «Дивном новом мире» экзотическая природа при всей ее пышности и красоте предстает враждебной или в лучшем случае безразличной к человеку. Хаксли рисует пейзажи с опасными пропастями, ущельями, отвесными скалами. Линда, мать Джона Дикаря, рассказывает, что во время экскурсии в горах она сорвалась, упала и поранила голову. Так она и «застряла» в дебрях Нью-Мексико. Тогда же ее любовник, будущий Директор Инкубатория, отец Джона Дикаря, ушиб колено в тамошних горах и «вконец охромел». Таково первое из предложенных Олдосом Хаксли изображений белого человека на фоне экзотической страны. Хаксли, как мы знаем, не проявил в 1920-е гг. особого интереса к американским индейским резервациям. Примитив оставил его равнодушным.
Через 30 лет он обратит свой взор не на Дальний Запад, а на Дальний Восток в романе «Остров»:
Я помещу сюжет не в будущее, а на остров в Индийском океане, недалеко от Андаманских островов, на остров, населенный потомками буддийских колонистов с материка и потому прекрасно знакомых с Тантрой[111].
Надо заметить, что во время первого путешествия по странам Востока Хаксли не испытал особых восторгов от восточного колорита, очевидно, не почувствовав аромата «блаженных островов» и не проникнувшись восточной мудростью. Более того, он заявил, что «индийская духовность – главнейшее проклятие Индии и источник всех ее невзгод»[112]. Также он признался, что эмпирические изыскания во время тех месяцев, что он провел на Востоке, убедили его в том, что «вся эта восточная болтовня о Свете – полная чепуха»[113]. В «Смеющемся Пилате» он с горькой иронией отмечает:
Тому, кто только что вернулся из Индии с ее индийской «духовностью», индийской грязью и религиозностью, Форд представляется куда более великим, чем Будда. <…> Можно всем сердцем выступать за религию до тех пор, пока не посетишь по-настоящему религиозную страну[114].
То, что «Остров» в некотором смысле является зеркальным, т. е. перевернутым, отражением «Дивного нового мира», замечено давно. Масса эпизодов выстраивается в параллели. Однако сравнение сцен первого контакта европейца с дикой экзотической природой в этих романах по каким-то причинам не проводилось.
В начале «Острова» Уилл Фарнеби, словно повторяя путь героев предыдущей утопии, карабкается по отвесному склону на плато, натыкается на змей, срывается с уступа вниз, падает, ломает ногу и, преодолевая ужас, отвращение и боль, вынужден повторить опасный подъем. Наутро местные жители оказывают ему первую помощь и немедленно начинают лечить не столько от культурного шока, сколько от «природного». Как видим, не только змеи «переползли» из одного романа в другой. В обоих произведениях белый человек «обезножил» при первом же соприкосновении с природой. (Не исключено, что искалеченные ноги героев обоих утопий – это признак осознанного обращения Хаксли к мифу об Эдипе. Как известно, Эдип еще в детстве сильно изуродовал стопы, случайно наступив на гвозди. В «Острове» миф об Эдипе выступает, как будет показано далее, в весьма экзотическом исполнении.)
В «Острове» Хаксли паланезийцы исповедуют религию, поставившую в центр поклонения именно человека, но человека, осознающего свое место во Вселенной. В паланезийских религиозных церемониях преобладает радость, а не страдание и вина, доминирующие в авторитарных культах. Ориенталистское влияние в «Острове», благодаря многочисленным упоминаниям восточных религиозно-философских учений, в тексте очевидно[115].
За 30 лет, разделявших «Дивный новый мир» и «Остров», писатель проделал длинный путь, в итоге приведший его к пониманию восточных учений. Известен и примерный список тех восточных или востоковедческих текстов, что оказали самое большое влияние на писателя[116]. Однако почему Хаксли вообще вступил на этот путь познания? В любом случае, не потому, что очередной раз вернулась «мода на Восток», побудив его прочитать священные тексты и попробовать медитации. В сознании Олдоса Хаксли, как и в представлениях его друзей Джеральда Херда и Кристофера Ишервуда, восточная точка зрения стала во многом определяющей еще в конце 1930-х гг. Поворот к Востоку осуществился в том числе и в результате перемены во взглядах некоторых знаменитых западных психологов, таких, как К. Г. Юнг, который, по существу, был первопроходцем на этом пути. За Юнгом последовали Эрих Фромм, Тимоти Лири, Ричард Алперт, Алан Уоттс и многие другие.
Литературоведы достаточно подробно осветили влияние философии и практики дзен-буддизма и тантризма на замысел и исполнение «Острова». Достоинства восточных учений представлялись Хаксли несомненными. Вот лишь одно из его самых нетривиальных высказываний, где он подчеркивает то, что считает в этих учениях самым ценным. Думается, что профессиональному востоковеду эта мысль Хаксли показалась бы по меньшей мере неожиданной, возможно, даже весьма спорной. Отмечу, однако, явный психотерапевтический акцент:
Каждая восточная философия в основе своей является трактатом о трансцендентальной психотерапии. Ее цель – излечить статистически нормальных людей от их самодовольной убежденности в том, что они здоровы, и привести их к состоянию, которое можно было бы обозначить как абсолютную, а не статистическую нормальность, к пониманию того, кем они на самом деле являются[117].
В «Острове» паланезийцы описаны с симпатией не только потому, что они исповедуют наиболее привлекательную, с точки зрения Хаксли, религию – махаяна-буддизм, но и потому, что прекрасно образованы. Важно и то, что каждый паланезиец, даже подросток, в какой-то степени знаком с принципами и приемами психотерапии. Островитяне лечат пришельца из Британии от психотравмы и невроза. Главный акцент сделан на снижение уровня тревожности. Хаксли было известно, что восточная психологическая традиция считает именно тревожность центральной психической проблемой. Читая переводы древних текстов и современные книги, описывающие даосские, дзенские и тантрические упражнения, направленные на концентрацию и расслабление, он определил для себя два основных способа преодоления тревожности. Хаксли прекрасно знал, что первый способ – труднодостижимый, но желательный – это мгновенный