<…>? Нам нужен Всемирный психологический конгресс»[154]. Цель такого ученого собрания Хаксли видит в том, чтобы понять, как преодолеть такие болезни общества, как групповое тщеславие, ненависть и национализм.
Каких психологов, участников такого собрания, мог иметь в виду Хаксли? Совершенно очевидно, что подавляющее большинство присутствующих на Всемирном психологическом конгрессе составили бы психоаналитики, так как именно они представляли доминирующую психологическую теорию и практику того времени.
Очевидно, что Хаксли не считал нормальным Новый мир. Но в таком случае, где те ориентиры нормальности, исходя из которых, созданный им мир однозначно интерпретируется нами как аномалия? Ясно, что в сатирических текстах действует обратная логика, вынуждающая рассуждать «от противного». Степень брезгливости, в равной мере присущая его описаниям как «культурного», так и «дикого», свидетельствует, что норма находится или посередине или где-то еще.
Предъявила ли утопическая литература до Хаксли более или менее убедительные примеры жизни в гармонии? Пожалуй, таковым мы можем считать произведение американской классики, а именно, автобиографический роман Генри Торо «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854), в котором задолго до Фрейда западная цивилизация получила урок «нового искусства жизни». Но, как личный утопический эскапистский эксперимент Торо, так и его текст явились образцом «персональной» утопии, не предъявив примера социального. Образцом «нового искусства жизни» в обществе себе подобных, разумеется, стал не «Дивный новый мир», а второй утопический роман Хаксли «Остров», написанный более чем через сто лет после «Уолдена», в 1962 г.
После «Дивного нового мира» Хаксли регулярно возвращался к критике Фрейда и психоанализа. Так, в 1937 г. внимание писателя привлекли слова К. Г. Юнга, также критиковавшего Фрейда. Хаксли приводит их в книге «Цели и средства»:
Лечение в соответствии с теорией травмы зачастую весьма вредно для пациента, ибо он вынужден искать в своей памяти – возможно годами – гипотетическое событие своего детства, в то время как непосредственно актуальное полностью игнорируется (CE. Vol. IV. Р. 266).
Любопытно, что, сам того не осознавая, вплоть до начала 1960-х Хаксли бился над вполне фрейдовской проблемой реанимации детских воспоминаний, почему-то наглухо запертых в его подсознании.
В письмах и эссе Хаксли продолжает критиковать Фрейда за односторонность, субъективность и пансексуализм. Приведем лишь наиболее примечательный пример. В 1955 г. Хаксли отправляется в Атлантик-Сити на заседание Американской психиатрической ассоциации и, предваряя свой визит, пишет мисс Бет Вендел:
Кажется, я повеселюсь: они вечно цапаются как кошки с собаками, кроме того, это может оказаться для меня полезным (Letters, 741).
Друг Хаксли, психиатр Хамфри Осмонд, так описывает поведение Хаксли на одном из ученых собраний:
Я привел с собой Олдоса на одно из основных заседаний конференции. Он сидел и внимательно следил за происходящим, истово крестясь каждый раз, как упоминалось имя Фрейда. В «Дивном новом мире» Спаситель был назван «Господь наш Форд» или, как он почему-то предпочитал себя именовать, «Господь наш Фрейд» (Осмонд цитирует «Дивный новый мир». – И. Г.). Олдос оказался в собрании, в которое входили многие правоверные фрейдисты, и потому он там немало потрудился. К счастью, мои коллеги-психиатры были так поглощены своими заклинаниями, что никто ничего не заметил[155].
И, тем не менее, по существу, Хаксли никогда не отвергал фрейдовскую концепцию бессознательного. Как ни странно, он так и не утратил интерес к психоанализу, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что он посвятил Фрейду и фрейдизму отдельную лекцию, прочитанную в Университете Санта Барбары, а также главу в книге «Литература и наука» (1963). Трудно сказать, насколько осознанно Хаксли опирался на психоаналитические представления о сознании, например, в романе «Слепец в Газе» (1936) и в повести «Гений и богиня» (The Genius and the Goddess, 1955), а также в историко-биографическом романе «Луденские бесы» (The Devils of Loudun, 1952). Неслучайно идеи Фрейда, такие как Эдипов комплекс, его теория влечений, концепция детской сексуальности, представления об этиологии неврозов так или иначе, просматриваются в этих и других произведениях Хаксли. В том числе и в обеих утопиях.
В таком случае зададимся вопросом: почему даже в последнем романе «Остров» Хаксли не преминул бросить камень в огород фрейдизма? И на этот раз писатель подчеркивает, что настоящий фрейдист воспринимает пациента как человека, не имеющего ничего, «помимо рта и ануса» – двух концов пищеварительного тракта. Для «классического фрейдиста нормален лишь тот, кто «испытывает оргазм и приспособлен к жизни в обществе».
<…> Единственный вид бессознательного, которому уделяется внимание – это негативное бессознательное, то есть мусор, от которого человек пытается избавиться, хороня его на самом дне. <…>. Они даже не способны помочь пациенту лучше познать повседневную жизнь (Остров, 94).
К началу 1960-х Хаксли прекрасно осознавал: то, что он инкриминирует фрейдизму, строго говоря, применимо лишь к тупиковой практике некритичных последователей Фрейда. Несмотря на его критику и ревизию фрейдизма, обращавшего, как он считал, больше внимания на «первородный грех», нежели на «первородную добродетель», писатель не подвергал сомнению базовую фрейдистскую концепцию бессознательного:
Гипотеза бессознательной психической деятельности верна и имеет огромное практическое значение. Без нее нам пришлось бы вернуться к примитивному понятию сверхъестественного вмешательства. С ней же мы можем в какой-то мере объяснить некоторые виды нормального поведения и помочь некоторым жертвам слабых форм умственного расстройства избавиться от симптомов[156].
Наконец-то Хаксли отдает должное фрейдизму, прямо манифестируя его значение, что, возможно, объясняется, в частности, тем обстоятельством, что он только что внимательно проштудировал книгу Айры Прогоффа «Смерть и возрождение психологии» (1956)[157].
И все же, как мы уже показали, Хаксли не удержался в «Острове» от того, чтобы и в этом, последнем романе представить фрейдовскую концепцию сексуальности в виде довольно схематичной сатиры, описав поставленный паланезийцами спектакль «Эдип на Пале». Скорее всего, Хаксли нападал на фрейдистов по инерции или с целью выгодно оттенить те психотерапевтические практики, что пропагандируются в этой утопии, о них пойдет речь в Главе III.
5. Сомы грамм – и нету драм?
Посмотрим, какими смыслами наполнена «сома» в «Дивном новом мире».
Первое «теоретическое» знакомство Хаксли с наркотиками состоялось в 1931 г., когда он прочитал «Фантастику» немецкого фармаколога Луиса Левина (Phantastica: Classic Survey of the Use and Abuse of Mind-Altering Drugs, 1924)[158]. В «Фантастике», которую Хаксли назвал энциклопедией наркотиков, и в самом деле, содержался исчерпывающий на тот момент обзор фактов и историй, связанных с опиумом и его современными производными. В написанном по свежим впечатлениям кратком «Трактате о наркотиках» (A Treatise on Drugs, 1931) Хаксли признавался, что особенно его заинтересовали физиологические и психологические изменения, вызываемые этими «сладостными ядами»:
Люди с их помощью создают посреди враждебного мира свой мимолетный и непрочный рай. <…> Все существующие наркотики предательски опасны, а рай, в который они приглашают свои жертвы, быстро оборачивается адом недуга и моральной деградации. Они вначале убивают душу, а затем и тело[159].
Однако, подчеркивает Хаксли, человек столь неудержимо стремится хотя бы время от времени отключиться от утомительной реальности, что готов на что угодно, дабы расчистить путь к побегу.
В 1931 г. Хаксли параллельно с работой над «Дивным новым миром» пишет не только «Трактат о наркотиках», но и эссе «Требуется: новое удовольствие» (Wanted, a New Pleasure), где признается, что задача науки – дать эффективный, но здоровый заменитель этих «восхитительных» и в данном несовершенном мире необходимых ядов. «Тот, кто изобретет подобное вещество, будет считаться величайшим благодетелем страждущего человечества»[160].
Он также говорит, что, будь он миллионером, он нанял бы группу ученых для создания идеального наркотика. Такое вещество могло бы на пять-шесть часов в день избавлять человека от одиночества, объединять людей в радостном приятии друг друга и делать жизнь сказочно прекрасной и более значительной:
Если бы к тому же это божественное, изменяющее мир снадобье позволило нам проснуться на следующее утро с ясной головой и в полном здравии – тогда, как мне думается, все наши проблемы (а не только скромная проблема поиска нового удовольствия) были бы решены, и земной мир стал бы раем[161].
В момент создания «Дивного нового мира», изображая в нем, в частности, наркотическую утопию, он не подозревал, что она хотя бы частично осуществима. Впрочем, неизменно ироничный Хаксли видел и оборотную сторону будущего фармакологического чуда. «Сома», выдаваемая жителям Мирового Государства в «Дивном новом мире», стала «пилюлей счастья». Через двадцать лет он напишет о ней в книге «Возвращение в дивный новый мир»:
Систематическое одурманивание индивидов на благо Государства (и заодно, разумеется, ради их собственного удовольствия) было главным положением в политической программе Мировых Контролеров. Ежедневное принятие сомы служило надежной защитой от социальной дезадаптации, общественного недовольства и распространения антиправительственных идей. Карл Маркс объявил, что религия – это опиум для народа. В Дивном новом мире получилось наоборот. Опиум, точнее, сома, стала религией для народа. Как и религия, этот наркотик мог утешить и возместить потери, он вызывал видения об ином, лучшем мире, дарил надежду, укреплял веру и взывал к милосердию