«Сома» у Хаксли – отнюдь не случайное название наркотика. Этим санскритским словом обозначался ритуальный напиток у индоиранцев. Хаксли указывал на то, что «первоначальная сома, название которой [он]позаимствовал для своего гипотетического наркотика, была неизвестным растением (вероятно, принадлежащим к виду Asclepias aeida), которое арийские завоеватели Индии использовали в одном из своих самых торжественных религиозных обрядов»[163]. Сома фигурирует также в ведической и древнеперсидской культуре. Бодрящие и опьяняющие качества этого напитка упоминается в «Ригведе». Есть предположения, что сому изготавливали из красного горного мухомора, конопли или эфедры.
Нельзя не заметить, что по сравнению с мифологическим первоисточником образ таинственного священного снадобья намеренно опошлен в «Дивном новом мире». Это идеальный наркотик «успокаивает, дает радостный настрой, вызывает приятные галлюцинации». Как прямо заявлено в позднем авторском предисловии, предпосланном переизданию романа в 1946 г., новомирская «сома» как заменитель алкоголя и других наркотиков может быть пригодна только для того, чтобы привить людям любовь к рабству. «К чему весь тарарам, прими-ка сомы грамм», «сомы грамм – и нету драм» – так гласила народная мудрость, сформированная новомирским обусловливанием. Спустя три десятилетия примерно так и стала относиться к дешевым и широкодоступным наркотикам Америка.
Ил. 11.Хамфри Осмонд
Лишь в конце жизни (в Парижском интервью 1963 г., равно как и в многочисленных лекциях, прочитанных в университетах на обоих побережьях США) Хаксли стал обращать внимание увлекшихся психоделикой слушателей на то, что «сома» в «Дивном новом мире» – выдумка, не имеющая никакого аналога в реальности. Невольный автор «соматического культа» в конце жизненного пути разъяснял, что придуманная им «сома» совершенно невозможна. В самом деле, каким образом психофармакологический препарат, описанный в «Дивном новом мире», может одновременно стимулировать, успокаивать и расширять сознание? Придуманная писателем «таблетка счастья» – метафора небывальщины: седативное средство, стимулятор и психоделик «в одном флаконе» выглядят не менее абсурдно, чем скатерть-самобранка, заодно выступающая в роли ковра-самолета и молодильного яблока. Может быть, это и есть самый фантастический элемент в романе? Едкая ирония Хаксли так и осталась незамеченной большинством читателей. В конце 1950-х гг. производители галлюциногенов, экспериментаторы и высоколобые апологеты удивительных снадобий столь многое обещали наивным потребителям, что вера в чудо постепенно превратилась в тотальное наваждение. Доверчивые творцы решили, что «сома» даст им вдохновение, истерики возлагали надежды на ее седативный эффект, а страдающие депрессией – на эйфорию.
Еще в 1931 г. в эссе «Писатели и читатели» (Writers and Readers) Хаксли предсказывал, что в будущем мастерами пропаганды, скорее всего, будут химики и физиологи[164]. Однако очевидно, что автор ошибался: главными пропагандистами «чудо-вещи» стали отнюдь не ученые, а писатели, вроде него самого. Именно последние направили творческую энергию на то, чтобы передать в текстах «сокровенный смысл» и очарование благодати, дарованной природой (кактусы или грибы) или фармакологией (мескалин и ЛСД).
Радикальные перемены во взглядах Хаксли наступили вследствие его эзотерических занятий и увлечения мистицизмом. Писатель решил, что наркотик может сыграть роль посредника между миром людей и миром Божественной Сущности, стать одним из способов слияния с бесконечностью путем преодоления границ эго. Однако он все же полагал, что возможность подобного краткого духовного преображения, мимолетной трансценденции, происходящей химическим путем, не должна рассматриваться как подлинное богоявление (теофания).
Мечтая об экстазе, о выходе за «врата восприятия», Хаксли надеялся, что мескалин, пейотль пустят его во внутренний мир, описанный Уильямом Блейком. Пытаясь разобраться в том, что происходит с сознанием под воздействием галлюциногенных препаратов, он стал собирать сведения о роли галлюциногенов в ритуалах, практиковавшихся в разных религиях в разные эпохи[165]. Кроме трудов писателей, повествовавших о своих путешествиях в искусственный рай или ад, ему были хорошо известны мнения таких философов и психологов, как У Джеймс, А. Бергсон, Ф. Майерс, Э. Герни, З. Фрейд и К. Г. Юнг о пограничных или измененных состояниях сознания, в том числе таких, что вызываются наркотическими веществами. Предложенные ими трактовки предопределили ожидания не только ученых, которые «по долгу службы» проводили эксперименты с веществами, расширяющими сознание, но и Олдоса Хаксли, волею судьбы ставшего одним из главных подопытных в сфере исследований психоделиков (этот термин был придуман им, хоть первоначально звучал и несколько иначе: «психеделики»).
В начале 1950-х гг. Хаксли оказался среди тех немногих, кто заинтересовался биохимической концепцией шизофрении и концепцией «смоделированного психоза», авторами которых были канадцы Абрам Хоффер, Джон Смизис и Хамфри Осмонд. Неудивительно, что Хаксли, всегда пристально следивший за развитием наук о человеке, проявил столь сильную заинтересованность этими новыми исследованиями. Итак, познакомившись со статьей Осмонда и Смизиса «Шизофрения. Новый подход» (1952)[166], Хаксли оценил революционность новой концепции, согласно которой причиной шизофрении является нарушение адреналинового метаболизма, и первым написал Осмонду, приглашая его к себе в Калифорнию. С этого момента начались их сотрудничество и многолетняя переписка, в основном сводившаяся к обмену идеями.
Осмонд стал проводником писателя в мире под- и сверхсознательных явлений. 6 мая 1953 г. Хаксли на собственном опыте убедился, что мескалин – не только средство выхода, как он выразился, «за пределы душного, потного эго», но и ключ к технике «прикладного мистицизма». Заметим, что в его 59 лет Олдосу Хаксли были не нужны наркотики, притупляющие сознание. Не нужны ему были и галлюциногенные препараты, вызывающие зависимость, – например, опиаты. В погоне за сверхреальными видениями, неуловимыми вспышками Божественного Света, которые он изучал в трудах мистиков предыдущие 15 лет и которые сам описывал в двух биографиях «Серое Преосвященство» (Grey Eminence, 1941) и «Луденские бесы», писатель был готов принять галлюциноген, вызывающий состояние, похожее на безумие. Мог ли Хаксли, искавший мистическое озарение, но не отказавшийся от амбиций естествоиспытателя, направленных на разгадку тайн сознания, пропустить шанс, обещавший ему визионерский и психологический, а, возможно, и мистический опыт? Очевидно, характер Хаксли и общая нацеленность его исканий не оставляла никаких шансов для отказа от такой возможности.
По завершении опыта Хаксли решил заставить мир поверить в невероятные возможности этого снадобья, которое способно принести облегчение, а возможно, и духовное спасение человечеству, задавленному цивилизацией. С этой целью и были написаны два трактата Хаксли о психоделиках «Двери восприятия» (The Doors of Perception, 1954) и «Рай и ад» (Heaven and Hell, 1956). Значение этих удивительных веществ, по мнению Хаксли, состояло в том, чтобы, не вызывая привыкания, расширять и изменять сознание с высшей целью, а именно, с целью достичь визионерского восприятия, и самое главное – получить представление о трансцендентальном Чистом Свете.
Впоследствии стало ясно, что писатель подвергал себя значительному риску. Неслучайно Осмонд в дальнейшем вспоминал: «Меня вовсе не радовала перспектива – пускай сколь угодно малая – стать тем, кто свел с ума Олдоса Хаксли»[167]. Осмонд, должно быть, благодарил судьбу за то, что в данном случае психика испытуемого оказалась достаточно устойчивой.
Последовавшие за первым визитом Осмонда к Хаксли дружба и интенсивная переписка дали толчок к их многолетним дальнейшим индивидуальным и совместным экспериментам в этой области. Объединив свои усилия, ученый и писатель вообразили себя храбрыми естествоиспытателями, героями психофармакологического фронтира. Надежды Осмонда на то, что профессиональный художник слова сможет найти яркий понятный язык описания и объяснения поразительных видений, полностью оправдались: написанные Олдосом Хаксли трактаты о веществах, расширяющих сознание, бесспорно, оригинальные и яркие тексты. Писатель, со своей стороны, обнаружил в Осмонде идеальный тип ученого, порождающего революционные теории, которые, как им тогда обоим казалось, открывают новые горизонты для эволюции человечества.
Довольно скоро группа Хоффера и Олдос Хаксли были вынуждены признать концепцию «смоделированного психоза» ошибочной. И все же, невзирая на отказ медицинского сообщества от данной теории, немало психиатров вплоть до середины 1960-х гг. продолжали прибегать к ЛСД для экспериментов над собой, надеясь скорректировать понимание природы психозов[168].
К моменту завершения работы над первым трактатом «Двери восприятия» Хаксли все больше был склонен приравнивать психоделическое переживание не только к шизофреническому опыту, но и к мистическому экстазу (очищенному восприятию), а также к художественным прозрениям гениальных живописцев, полагая, что эти типы переживаний имеют сходную психофизическую природу. Немаловажно и то, что Хаксли считал, что мистический экстаз – следствие химических и метаболических изменений в организме мистика и визионера. Писатель декларировал, что, химически изменив психофизику организма, можно достичь экстатического (а быть может, и религиозно-экстатического) состояния. Нетрудно заметить путаницу в терминологии писателя: он, похоже, избегает четкого различения экстазов, ибо и сам пока не разобрался, в чем же заключается разница между ними. Вскоре Хаксли поделился своими идеями по поводу психоделиков с Джеральдом Хердом