Неудобные вопросы о романе «Дивный новый мир»
«Дивный новый мир» повествует о новом мировом порядке, об окончательном триумфе позитивного знания, о торжестве гигиены и комфорта, о технократической цивилизации, преодолевшей классическую культуру и отбросившей традиционные ценности. Мастерские описания урбанистических пейзажей, интерьеров Центрального Лондонского инкубатория и инкубационного воспитательного центра (ИВЦ) и Младопитомника, спортивных и развлекательных комплексов содержат множество цифр, которые в целом воспринимаются читателями и даже профессиональными критиками как должное, т. к. в основном они представлены в лекции Директора Инкубатория. Должен же лекционный материал быть насыщен точными данными!
Так ли случайны эти числа? Обратим внимание на то, что абсолютное большинство чисел и дат четные. Из лекции Директора ИВЦ мы узнаем, что в 632 г. эры Форда (э. Ф.) – именно тогда происходят описываемые в романе события – на планете Земля проживает 2 000 000 000 жителей, при этом на цивилизованную часть населения приходится ровно 10 000 имен собственных в разных сочетаниях. Центральный Лондонский инкубаторий и воспитательный центр занимает 4000 залов 34-этажного здания. Дневная смена заканчивается ровно в 4 часа пополудни. В Инкубатории все процессы тщательно протоколируются, данные заносятся в картотеку, занимающую 88 м3. Длина Эмбрионария – 220 м. Ширина – 200 м. Длина конвейера – 2040 м. Экстракт желтого тела автоматически впрыскивается каждые 12 метров. На 200-м метре производится определение пола младенца.
Далее читатель узнает, что Институт технологии чувств занимает 22-этажное здание. Слауский крематорий оснащен 4-мя высоченными дымовыми трубами. Эта фабрика смерти позволяет ежегодно получать 400 тонн фосфорных удобрений. В Вестминстерском аббатстве, где в кабаре установлен запаховый орган, играют 16 саксофонистов, аккомпанируя 400 парам танцоров. Мать Джона Дикаря, Линда, отправлена в Умиральницу и помещена в палату, где стоят 120 кроватей.
Четными числами обозначены и важные исторические даты, четными оказываются и цифры человеческих жертв. Так, гражданское неповиновение прекращено после того, как были расстреляны 800 сторонников простой жизни. В Британской библиотеке потравили газом 2000 книгочеев, а вслед за тем из оборота изъяли книги, изданные до 150 г. э. Ф. В 178 г. э. Ф. началось финансирование 2000 ученых, занятых прорывными фармакологическими и биохимическими исследованиями и 6 лет спустя был налажен выпуск идеального наркотика «сома». Гипнопедия («промывания мозга» во сне) была официально введена в воспитательную практику в 214 г. э. Ф.
Как видно из приведенных примеров, Хаксли делает акцент на четных числах, в особенности на числе «4»; многие числа кратны четырем. Западная культура, как известно, демонстрирует предпочтение архетипических чисел «3» или «7». Широко известно и то, что они обладают своеобразной притягательностью. Именно в этой связи обращает на себя внимание навязчивая суггестивная четность числительных и дат в «Дивном новом мире»[84]. Думается, что данная особенность устройства Мирового Государства, по замыслу писателя, должна указывать на то, что перед нами не просто экстраполяция, свойственная всякой научной фантастике, а радикально иной мир, мыслящий себя иначе. Его ментальность определяется не вполне человеческими архетипами.
И лишь лозунг Общность, Одинаковость, Стабильность имитирует и травестирует сакраментальную трехчастную формулу Свобода, Равенство, Братство.
На преимущественно «четном» фоне обращает на себя внимание дата 141 год э. Ф.: именно тогда началась Девятилетняя война. Это нечетное число, несомненно, отсылает нас к 1914 г., к началу Первой мировой войны. Неслучайна и цифра, фигурирующая в рассказе о Девятилетней войне: 14 000. Именно такое число самолетов сбросило на Европу бомбы, начиненные сибирской язвой. Указание на это бактериологическое оружие должно было служить отсылкой к убийственным газовым атакам, впервые в истории примененным во время Первой мировой войны.
Даты, статистические данные, наукообразие, продуманность деталей устройства многочисленных аспектов существования Мирового Государства – все это говорит о том, что «Дивный новый мир» представляет собой саркастическую ревизию последствий тотального увлечения позитивным знанием. С чем же мы имеем дело – с утопией или с ее противоположностью? Никакой другой анти/утопический текст не ставит столь остро вопрос о «ведомстве», по которому его следует числить. Чем объясняется когнитивный диссонанс, возникающий у читателя этого романа, даже притом, что его автор определил свое произведение как «негативную утопию»?
Чем разнообразнее процедуры, применяемые для его деконструкции, тем более противоречивой представляется окончательная картина, тем загадочнее прагматика этого произведения. В ходе пристального чтения «Дивного нового мира» возникает целый ряд вопросов.
1. Действительно ли Новый мир столь безоговорочно отвратителен и бесчеловечен, как об этом впоследствии заявлял Хаксли? Именно в таком свете прочитал роман, например, Г. К. Честертон. Вот что он пишет в статье «Конец модернистов» (1933), напечатанной в London Mercury: «Дивный новый мир» показывает, что, как бы мрачно Хаксли не смотрел на сегодняшний день, он определенно ненавидит день завтрашний»[85].
2. Разве Новый мир не есть воплощенная мечта среднестатистического человека? В самом деле, новомирцы победили боль и болезни, 99 % его граждан счастливы. Все базовые человеческие потребности удовлетворены. В Мировом Государстве царят чистота, порядок и веселье. В нем искоренены агрессия и войны. Новомирцы выглядят молодыми и привлекательными.
3. Считал ли Хаксли индейскую резервацию, изображенную в романе, полновесной антитезой новомирской цивилизации?
4. Являются ли искренними сатирические нападки О. Хаксли на науку и технику? Был ли автор последователен в своей критике научных концепций и изобретений?
5. В самом ли деле Олдос Хаксли считал результаты «неопавловианского», бихевиористского воспитания безоговорочно негативными?
6. Правда ли, что идея контроля над качеством и количеством человеческой популяции представлялась ему столь безнравственной? Считал ли он аморальным разделение на касты?
7. Каким на самом деле было отношение писателя к психофармакологическим способам воздействия на сознание, т. е. считал ли он применение наркотика нежелательным и безнравственным?
8. Следует ли читателю воспринимать сатирическое изображение фрейдистских концепций в «Дивном новом мире» некритически, т. е. как надежное свидетельство резко отрицательного отношения О. Хаксли к Фрейду и фрейдизму?
Как видно из перечисленного, текст «Дивного нового мира» взывает к весьма критичному прочтению. Очевидные и подспудные противоречия просто-напросто не могут быть оставлены без комментария, ибо единая картина созданного писателем художественного мира является непротиворечивой лишь на первый взгляд. Стремясь найти объяснения моим собственным «колебаниям», неизменно возникающим при каждой попытке осмыслить это произведение, я решила определить в самом тексте «внутренние напряжения» и разрешить загадки доступными литературоведу способами.
Как ни странно, яснее всего представляется вопрос о приемлемости Мирового Государства. Насколько негативной представлялась писателю эта идея? Я уже говорила о том, что роман создавался в межвоенные десятилетия, когда не осталось никаких сомнений в том, что конфликт интересов и агрессивная политика держав гарантирует продолжение массовой бойни. В этом свете идея единого всемирного правительства могла выглядеть весьма привлекательной. На фоне удручающих реалий Великой депрессии многие западные интеллектуалы выражали одобрение «мудрой плановой экономике СССР», благодаря которой этой стране удалось избежать экономического кризиса. Хаксли не разделял их оптимистических взглядов. Опасаясь глобальной диктатуры, рисуя в своем воображении, как ему тогда представлялось, самую страшную картину – мир под пятой большевиков, – автор «Дивного нового мира» все же понимал, что многие проблемы, такие, как проблема численности и качества населения планеты, проблема пищевых и энергетических ресурсов, проблема занятости, проблема психического здоровья масс, могут быть разрешены не только «планово», но и непременно «всем миром», т. е. с помощью универсальных программ, иногда вынужденно жестких решений некой центральной власти, преодолевающей конфликты национальных интересов. В конце жизни Хаксли по-прежнему настаивал на том, что успех подобных программ может обеспечить лишь Всемирное правительство. Таким образом, можно заключить, что идея Мирового Государства вовсе не обязательно представлялась Олдосу Хаксли неприемлемой. Сомнительно, что картины разумного глобального управления, нарисованные, например, в «Современной утопии» (1905) Герберта Уэллса, казались ему отталкивающими.
Не столь однозначно решается вопрос об истинном отношении Хаксли к изображенной им индейской резервации, которая, на первый взгляд, призвана служить альтернативой «заорганизованной» новомирской цивилизации. Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказывается, что показ отталкивающей естественности индейской резервации лишь осложняет нашу оценку романного мира. Иронизируя над придуманной им самим альтернативой, Хаксли изобразил не облагороженную естественность, а максимально грубую этнографическую экзотику. Описания жизни пуэбло, очевидно, призваны вызывать отвращение. Экзотическое «чужое» в этом романе оказывается слишком человеческим. Такого рода «чужое» не получает преимущество в состязании со «своим» – технократично-спортивно-увеселительным.
Джон Дикарь, знаток Шекспира, мазохист и истерик, страдающий от Эдипова комплекса, одинаково дезориентирован как в индейской резервации, так и в новом Лондоне. По причине своей искусственности эта фигура нисколько не помогает читателю сделать осмысленный выбор из двух миров. Рассмотрим вопрос о противостоянии цивилизации и дикарства и шире – экзотики – подробнее.