Неподвижность лектора имела причину — его разбил инсульт, и единственное, что осталось в сохранности, это память и интеллект. Господин Стернфельд сказал (провожая меня после лекции до угла), что Бар Шай выиграл международный конкурс знатоков музыки, что он помнит наизусть все имена Сибелиуса, кроме первого, — Ян и знает все те части и мелкие частички мелодий, которые Хачатурян покрал у Малера.
Прибывающие с запозданием гости не мешали докладчику. Мешал гул вертолетов. Бар Шай велел закрыть окна. Закрыли. Дамы принялись обмахиваться проспектами с концертов Чайковского (у Бар Шая была огромная коллекция всего, что связано с музыкальными событиями), но гул вертолетов отвлекал и при закрытых окнах.
Сделали перерыв. С пирогами и кофе. Я так и не поняла, есть ли у Бар Шая жена и есть ли деньги у директора киноцентра. Так почему бы не спросить прямо? Возраст у Шломо пенсионный, беседует со стариками о шахматах, ни слова о кино. «Какие деньги! — воскликнул господин Стернфельд. — Все на оборону, я директор без средств. Но мы попытаемся выйти на тех, у кого они есть». То есть снова к Шварценеггеру и Барбаре Стрейзанд?
Вторая часть программы состояла из прослушивания симфонии. Вылавливались мотивы и темы, партии отдельных инструментов.
Прибавляя громкость по просьбе подглуховатых гостей, Бар Шай не рассчитал, и система ухнула взрывом.
— Хорошо, что не ХАМАС, — сказал старичок в кипе, сидевший рядом со мной.
— Симан ло тов, — вставила дама в черном, воспользовавшись паузой.
Бар Шай не отвлекался. Вальс аллегро. Трагизм первой части, где, как вы слышали, были отмечены главные темы душевного беспокойства…
Все как по команде повернули головы — за окном снова грохнуло.
Вследствие инсульта движения Бар Шая были заторможенными, в нем двигался лишь ум, отвлеченный от всего побочного. И посему он продолжил:
— Вы услышите сейчас — мы находимся в финале последней части, — как гений Чайковского разрешает симфонию. Слышите? — вступают тромбоны, возвращая нас к изначальному мотиву, но в иной тональности, из тьмы сомнений к свету прозрения…
Раздались аплодисменты — мы слушали не студийную запись, а живую, из венской консерватории. С нашей стороны последовали хлипкие хлопки.
Бар Шай объявил тему следующей встречи — «Героическая» Бетховена.
Вертолеты перестали кружить над городом.
Мы с господином Стернфельдом шли по безлюдной улице, осталось вручить ему синопсис. Бедя живет, вдыхая кислород из трубочки, очень важно успеть, пока он жив…
Господин Стернфельд меня не слышал. Он восхвалял Бар Шая, его феноменальную память — тело разбито параличом, а ум и душа бодрствуют. Он живет лекциями. Готовится к ним. Из месяца в месяц.
— А кто все эти люди?
— Родственники в основном. И несколько бывших сослуживцев, они всегда приходят.
— Музыканты?
— Нет, бухгалтеры. Бар Шай был главным бухгалтером химкомбината.
— Химкомбината?
— Да. А кем был твой художник? Кем здесь все были?!
— Мой художник работал маляром, продавцом…
— Ну-у… — развел руками господин Стернфельд, — так чего удивляться!
Мы распрощались на углу. С синопсисом, свернутым в трубочку и торчащим, как градусник, из‐под мышки, господин Стернфельд спускался вниз по лестнице, носящей имя Сельмы Лагерлеф, а я подымалась вверх по улице Шауля Черниховского. Сельма уводила его во тьму, Шауль вел меня к свету.
Вдалеке грохнуло. Увы, это не было результатом неполадок системы Бар Шая. Минометный обстрел.
Я влетела домой и включила телевизор. По первой программе Перайя играл Моцарта, значит, все нормально. При терактах все израильские каналы переходят на прямой эфир.
Ночной Иерусалим. Мерцающая чаша огней простреливается через долину, но из нашего окна этого не видно — мы по другую сторону холма.
Звонит моя приятельница Амина, палестинская журналистка. Она училась в Москве и прекрасно говорит по-русски.
— Как ты там?! — голос у Амины бархатный, а звонит она из соседней деревни Бейт-Джаллы, откуда стреляют.
Рассказываю ей о том, как в поисках денег на фильм о старом художнике попала на лекцию старого бухгалтера, к тому же парализованного, к тому же про Чайковского, к тому же на иврите… Амина хохочет. Хохот вперемешку с выстрелами.
— Погоди, закрою окно. Теперь лучше слышно? Знаешь, Леночка, не могу уснуть… Всю ночь смотрю на часы.
— Не смотри. Этим ты только замедляешь время. Кстати, Бедя тоже не спит, считает минуты до рассвета.
— Это тот, про кого ты хочешь сделать фильм?
— Да.
— А ты-то чего не спишь?
— Пишу сценарий… «Я после потопа».
По-русски не звучит. А на иврите хорошо — ани ахарей мабуль. Русское название можно будет придумать потом, если понадобится. Если мы получим хоть какие-то деньги на монтаж. Если… Все у нас если.
Большая ИСТОРИЯ разрасталась, и мы с Фимой колесили по стране в поисках тех, кто плыл шестьдесят лет тому назад на корабле «Атлантик». На это приключение сподвигнул нас Бедя. Разговор начался издалека.
— Я неверующий, хотя многое в моих картинах из Танаха. Давид не живет, он написан. Танах — это маска поэта, и кто за ней — неважно. Шоа нет в Танахе, но Всемирный потоп там написан. Если б я жил во времена Ноя… все это очень лично. У меня есть картины и Шоа, и рая. Рай я очень люблю. Он красиво написан. Это не Мильтон и Данте, куда красивее. Но я не так уж хорошо понимаю слова, я люблю цвета, я должен прикасаться к ним пальцами, они чувствуют, что к чему подходит. Кистью не получаются контрасты, а я люблю, чтобы краски вступали в поединок с лету. Не знаю, зачем я это делаю. Уверен, что никто мои картины не купит. Они грустные. Двадцать четыре часа на такое смотреть невозможно.
— Но ведь все равно истории из Танаха неслучайны. Наверняка неспроста возникла картина «Смерть Авеля»?
Бедя сощурился, смолк.
— Рассказать? — спросил он у Ханы.
Та пожала плечами.
— Считаешь, не стоит?
Хана улыбнулась в ответ.
— У меня в жизни был единственный друг, звали его Фриц Гендель. Мы познакомились в 1939 году на перроне в Праге и влепились друг в друга. У него — скетчбук, у меня — скетчбук. А впереди — счастливое будущее в Палестине. Мы были теми счастливчиками, кому предстояло попасть туда нелегальным путем. В ожидании парохода мы девять месяцев рисовали в Братиславе, потом на корабле, потом в Атлите, потом на острове Маврикий. В британской тюрьме поначалу было туго с искусством, но к сорок третьему у нас был свой театр марионеток, Фриц писал пьесы. Однажды в начале 1945 года мы с Ханой миловались в столярке и не обратили внимания на Фрица, который вошел, взял веревку и вышел. Мы были так очарованы жизнью, что проглядели смерть. Это написано в картине «Смерть Авеля». Безусловно, я не был к ней причастен впрямую, но безучастность — не меньшее зло.
— После того как Фриц повесился, выяснилось, что его жена, тоже, кстати, Хана, в положении. В августе 1945 года мы втроем приплыли в Палестину, а в сентябре родился Шломо.
— Где он?
— В Израиле. Живет в Срагиме, около Бейт-Шемеша, а мастерская у него в Мевасерет Цион.
Мы поехали к Шломо. Стройный, небольшого роста мужчина с окладистой бородой и пышной шевелюрой встретил нас с Фимой у ворот заколдованного сада. В глубине его был спрятан домик, а в нем — сундук с вещами, привезенный его матерью в Палестину, и шкаф с тремястами рисунками, которые нарисовали Бедя и Фриц. Сам Шломо тоже рисовал, и тоже для себя. По профессии он был садовником.
Фильму это давало пространство. Одной мастерской и комнаты Беди было бы мало. От Шломо мы получили адреса тех, кто оказался на острове Маврикий, и у них тоже были картины и рисунки Беди и Фрица. Кроме того, у них хранились нарисованные карты с маршрутом странствий и фотографии, снятые в пути. И свои истории. Их тоже было необходимо включить в сценарий.
Фильм о жизни и искусстве израильского живописца и графика Беди Майера (1906–2002) и его друга, карикатуриста и графика Фрица Генделя (1910–1945). Довоенная Чехословакия. 1939 год — бегство из фашистской Европы. Братислава. Встреча Беди с будущей женой Ханой. Долгое путешествие вплавь на кораблях по Дунаю, Черному и Средиземному морям к берегам Палестины. Оттуда по распоряжению англичан 1800 евреев-беженцев отправляются в следующее путешествие — на остров Маврикий, теперь уже в британскую тюрьму. Фриц кончает самоубийством. В августе 1945 года Бедя с Ханой и беременной женой Фрица приплывают в Палестину. Дальше обычная жизнь. В 1981 году Бедя вышел на пенсию и смог полностью отдаться тому, о чем мечтал с детства.
В фильме будут использованы:
— видеосъемки (1997–2005), сделанные в Израиле, Лондоне, Швеции, Чехии и Словакии;
— рисунки, картины, скульптуры, фотографии, документы из архивов семьи Макаровых, Шломо и Ханы Гендель, частных коллекций семьи Майер и других, а также архивов Института сопротивления (Вена), Яд Вашема (Иерусалим), Сионистского архива (Иерусалим).
Историю рассказывают: Бедя Майер, Хана Майер, Хана Гендель, Шломо Гендель, Томи Майер, Лео Крамар, Ури Шпицер и Елена Макарова.
1. Герцлия, ночь, луна, освещенный корабль во тьме — это дом престарелых.
Комната. Бедя, его жена Хана и две старушки играют в бридж. Лицо Беди крупным планом. В глубоких морщинах, как в растрескавшейся земле, два озерца — два голубых глаза, в них искрится счастье. Он выигрывает.
Голос Лены за кадром: «Мы как-то пошли с Бедей в ресторан на берегу моря. Я продала одну его картину, и мы проедали комиссионные. У Беди был роскошный платок на шее, при этом вел он себя как трактирный, возмущался официантом — небрежно обслуживает, в Ходонине его бы тотчас уволили.
Однажды в отсутствие Ханы я протерла Беде слипшиеся веки, и тут она вошла и закричала: „Ты считаешь, я плохо слежу за ним? Уходи!“ Хана была ревнива. На Бединой гравюре тридцать третьего года изображена танцующая парочка, юный художник и красавица. Когда Беди не стало, Хана велела мне забрать из дому фотографию красавицы вместе с гравюрой. Мало ли что они делают на том свете!»