Рисунок Беди — они с Фрицем несут Хану на носилках. На Беде — шейный платок.
Хана: «У меня была малярия. А этот маврикийский юноша работал у нас, он был влюблен в меня и постоянно приносил мне старые выпуски маврикийских новостей. Бедя обожает шейные платки!»
Бедя: «Без них меня никто не узнает! На Маврикии была выставка, в 1942 году. Кроме меня выставлялись еще шестеро, огромный успех. Даже был прием у лорда, где говорили, что еврейские художники привезли искусство на остров Маврикий».
Хана: «В один прекрасный день Бедя и Фриц решили, что будут делать кукол из дерева. Фриц такие смешные вещи рисовал, но в душе у него жила смерть».
Бедя (сидя в вальяжной позе и потрясая рукой): «У него столько всего было на уме, что голова лопалась. Мультиталант, трудяга! Успех — это труд, а я лентяй, я не хочу трудиться! Если бы я жил во времена Ноя, выглядел бы вот так! (Указывает на картину „Я после потопа“.) Нет, я не принимаю эту жизнь всерьез!»
12. Иерусалимский театр, открытие выставки, декабрь 1999 года. Бедя впервые видит каталог своих работ. Застолье, счастье, много цветов. Клоун играет на саксофоне.
Бедя («тронная речь»): «Большое спасибо, в первую очередь моей жене Хане, которая делает все, чтобы я мог рисовать в своем ателье, ателье — это громко, конечно, сказано, гм-гм. Она сделала все для того, чтобы я дожил до этих лет и сюда к вам приехал. В своем ателье я безобразничаю, но, конечно, только с красками. Иногда мне достается от Ханы за испачканную одежду. Я думал, что моя выставка состоится в галерее „Парадизо“, но тут появилась Лена и сказала, что первое испытание мы пройдем в Иерусалиме. Тогда я спросил своих шутов, которые уже двадцать лет не высовывали нос из чулана, хотят ли они выехать в свет. Они согласились, и вот мы здесь. Спасибо им, Лене и Хане».
13. Дом Томи Майера, Лондон, 2000 год.
Красивый двухэтажный дом на окраине Лондона окружен пышной растительностью и чем-то напоминает дом Шломо в Мевасерет Цион.
Высокий старик с длинными седыми волосами, похожий на индейца, показывает эскизы к декорациям, которые делал на Маврикии.
Лена, голос за кадром: «Как-то Бедя обмолвился, что после войны посылал из Израиля апельсины в Лондон. Я спросила: кому? Удачливому ученику, который перебрался с Маврикия в британскую столицу и стал там художником-оформителем. Адрес есть, но они лет сорок как не переписывались».
Томи: «Я, помесь креола с англичанкой, жил тогда на Маврикии и работал инженером по связи. Узнав, что среди привезенных евреев есть два художника, я решил учиться рисовать. По воскресениям мы занимались искусством в приемном отделении тюрьмы. Смешно, что моя фамилия тоже Майер, но пишется иначе».
Лена: «Что был за спектакль, который вы собирались поставить вместе?»
Томи: «„Сад богинь“. Сначала декорации заказали Беде и Фрицу, но они потребовали денег. А я взялся бесплатно. Однако автор либретто ежечасно менял сюжет, и „Сад богинь“ так и не состоялся».
Лена: «Хочешь посмотреть на Бедю?»
Томи смотрит на Бедю на экране телевизора.
Бедя (крупный план): «На картине Шоа у моих кукол ангельские крылья. Они сдаются ангелу смерти за просто так. Я — нет! Пусть я не выполнил предписаний режиссера, пусть упустил множество возможностей, но ангелу смерти просто так не сдамся, нет!»
14. Комната Ханы и Беди Майер, Герцлия, 2000 год.
Бедя с Ханой смотрят на Томи.
Томи (глядя в камеру): «Бедя, не сдавайся! Я тоже ничего не достиг и живу припеваючи. Жена мастерит шляпки на заказ, а я вожусь с садом, копаю, поливаю, беседую с цветами. Раз в год дарю правнукам книжки собственного производства. В единственном экземпляре».
Томи Майер, 1998. Фото С. Макарова.
15. Больница в Кфар Сабе, 2002 год.
Бедя лежит в наушниках, смотрит в глазок видеокамеры. Там — его новая большая выставка. Он доволен. Рядом хрипит старик.
Бедя: «В стране засуха, а во мне столько жидкости, я мог бы существенно повысить уровень воды в озере Кинерет, ха-ха! (Умолкает, прислушивается. В ухо ему говорят, что он очень хороший художник, и он улыбается во весь рот.) Может быть, а что может быть… Что это за рама?»
Лена: «Новая».
Бедя (возмущенно): «Моим картинам не нужны рамы!»
Бедя Майер, 2001. Фото С. Макарова.
У Беди нет денег на краски и холсты, у нас с Фимой — на фильм. При этом он продолжает рисовать, а мы — снимать. За мольбертом Бедя уже стоять не может, рисует по-пластунски.
— Шут гороховый поймал жар-птицу, — смеется он в камеру и показывает нам распухшие пальцы, вымазанные в желтой краске. — Ха-ха-ха… Когда ноги не держат тело, а руки не держат кисть, рисует голова!
В очередной раз уезжая из Герцлии, мы думаем: а будет ли следующий?
Заходит солнце. Мы выруливаем на приморское шоссе, останавливаемся у киоска с мороженым. Фима угощает — пломбир в вафельных стаканчиках.
— Красиво живем, — говорит он. — Мы маги, нас невозможно купить — нам нет цены.
В машине Фима первым делом включает радио. Он монтирует вечернюю новостную программу, и ему необходимо знать, на каком мы свете.
Шум-крик-сирена скорой помощи. Взрыв на автовокзале в Хедере.
— Может, не поедешь в Иерусалим?
— При чем тут Иерусалим?
Когда все это кончится? Не пора ли монтировать другое кино?
Мы встретились с господином Стернфельдом в обшарпанном здании министерства индустрии, от которого вскоре останутся одни стены, ампирное здание пойдет на капремонт.
— Историю надо уметь подать красиво. Если ты все еще полагаешь ее продать. Откуда столько новых героев? Не кино, а наводнение! Дай мне одну внятную страницу на иврите, — повторял он как заведенный, бегая по коридорам в поисках девушки, которая умеет обращаться со здешним видео.
Девушка нашлась, но аппарат оказался неисправным. Показывает то в черно-белом, то в цвете, но со звуком. Потея, мы пялились в экран, где Бедя учил стариков рисовать, писал картины, говорил, что живет прошлым, выжимает его на палитру, как сок из лимона… Да, именно здесь мы сидели с Барсуковым, в ту пору это был роскошный кабинет с секретаршей при входе. Но тогда речь шла об игровом фильме с миллионным бюджетом, а сейчас — о чепуховой сумме, собственно, оплате монтажной и монтажера. У Фимы из‐за никчемных моих идей солидный минус в банке.
Промо господин Стернфельд одобрил и велел идти к продюсерше Нив, прямо сейчас.
— Покажи ей видео. Сделайте вместе одну страницу на иврите и принеси мне.
Значит, пронял его Бедя? Да нисколько. В Израиле можно снять кино про любого.
— Тогда зачем страница на иврите?!
— Пусть будет. В худшем случае не помешает, в лучшем — поможет.
Нив, загорелая красотка в белой майке, удивилась просьбе господина Стернфельда. Я показала ей промо. Ее вдохновила сцена, где Бедя играет в бридж.
— Есть зацепка! Старушка, на фильм о которой я уже три года не могу получить ни копейки, тоже играет в бридж. И судьба у нее ого-го. Что, если подать на короткометражную серию? Четверо стариков играют в бридж, и разворачиваются истории…
Что-то бухнуло, посыпались стекла.
Нив переключилась с видео на первый канал. Взрыв в центре Иерусалима, на углу Яффо и Кинг-Джордж. В кафе, отремонтированном и вновь открытом после первого теракта. Я миновала его по дороге к Нив.
По скоростному оказанию медицинской помощи мы впереди планеты всей. Только вывезли раненых, а уже поступают сообщения из больниц: туда-то доставлено столько-то, по предварительной оценке состояние стольких-то оценивается как критическое, стольких-то как тяжелое, стольких-то средней тяжести… Имена погибших объявят позже.
Звонит Фима:
— Ты где?
Объяснила. Нив по городскому телефону уговаривает сына пойти к соседям и ждать ее там. Все дороги перекрыты, выехать отсюда пока невозможно.
Нив садится за компьютер.
Тот ли сценарий мы пишем?
Возвращаюсь домой пешком с готовой страницей на иврите.
На автобусной остановке стоит молодой человек в кипе.
— Автобусы еще не ходят, — говорю я ему.
— Без тебя знаю. Безобразие, перекрыли весь центр для нагнетания паники и на радость врагам.
— Когда-нибудь все это кончится, — говорю я.
— Известно когда, — отвечает он так, словно получил донесение от секретных служб.
— Когда же?
— Когда придет Мессия.
Пожалуй, и этому надо подарить сачок.
Бедя умер в марте 2002 года, Хана вслед за ним, осенью.
В 2005 году в Терезине, там, где Лео Майер нарисовал автопортрет в чалме и шароварах, открылась выставка «Билет на пароход в рай». На ней кроме всего прочего экспонировалась фотография «футуристической виллы», спроектированной компанией «Абелес и Майер» и обнаруженной Лео Крамаром и его супругой Гунилой неподалеку от киностудии Баррандов, на углу Баррандовской, 60, и улицы Скальни. Дом был построен в 1934 году для Йозефа Авербуха, директора «Союза кино», и его жены Ольги.
Нынешний хозяин виллы господин Хлупачек (по-чешски «волосатый») не пустил нас внутрь, сославшись на то, что несколько дней тому назад здесь была американская группа, которая снимала кино по заказу внуков Авербуха. Тот продал виллу еще до начала войны какому-то чеху и эмигрировал со всей семьей в Америку.
У наших Майеров наследников не было. Господин Стернфельд вышел из игры. Барсуков умер, не дождавшись ни прижизненной, ни посмертной славы. Мы с Фимой перевели в цифру несметное число кассет и ждем у моря погоды. Я — в Хайфе, он — в Тель-Авиве.
Бедя ушел и унес с собой сачок.
Лео Майер, «Дом Авербуха», 1934, Прага. Архив Е. Макаровой.