Мы остановились у застекленной витрины с пирожными. В этом кафе Стеллу знали, девушка за кассой отвесила ей комплимент по поводу нового платья. Посетителей не было, и Стелла попросила выключить музыку — она дает интервью, должно быть тихо.
Стало тихо.
— Что тебе сказать… Я вышла замуж за Карела в семнадцать лет. В свои двадцать он возглавлял в Брно молодежный отдел «Маккаби ха-Цаир». Мы дружили с Вальтером Фрейдом и Рут, ей тоже было семнадцать, а Вальтер был на год младше Карела. Ребята работали вместе в «Маккаби», Вальтер был фантазером, Карел — нет. Мечтать о вещах реальных он умел, а сказки рассказывать — никогда. Не знаю уж почему, но еврейская община Брно возложила на него обязанность комплектовать транспорты. Представляешь, вчера мы дружили, а сегодня он должен записать друга в список на депортацию. Домой он возвращался ночью. Отец Карела был профессором математики. Я была полной тупицей, и он учил меня алгебре на дому. Не помню, чтобы его донимал зуд сионизма, с него хватало математики. А Карел был одержим. «Наше будущее — в Палестине!» Так что мы с тобой сидим в его будущем. Выключи магнитофон, я закажу мороженое, прохладить глотку.
Подали витое мороженое в форме конуса. Стелла была довольна.
— Кроме того что он был красавцем, он был умником, в семнадцать лет он возглавил ГДУД. Быть главой ГДУДа — это и лекции, и походы, и столько всяких дел для ребят. Я работала в еврейском детском доме. Кем-то вроде культмассового работника. Детский дом в Брно был ужасный, честно тебе скажу. Но про это не пиши. Была там начальница-воровка, дети голодали, половину из них поместили туда якобы в ожидании визы в Палестину. Их родителей околпачили — отправили в Палестину, взяли с них кучу денег, наши же, евреи, и сказали, что через две недели вышлют детей. Не выслали. Сейчас с этим нечего разбираться, может, и впрямь не смогли, но все дети оказались в Терезине… и далее, как говорится, везде. Там, где я была, там, где все сгорели. Но этого я не помню, нет! Из тех детдомовцев я знаю только Грету[16] и Иегуду[17], они выжили и после войны нашли своих родителей в Палестине. Они живут в Иерусалиме, наверняка ты с ними знакома.
— Да.
— Вернемся в Брно. Ты была в Брно?
— Да.
— Тогда мне тебе нечего рассказывать, — Стелла вытерла рот, достала из сумки зеркальце, посмотрела в него, убрала на место. — Карел занимался транспортами. Я не понимаю, почему именно он должен был составлять эти проклятые списки? Да, он был исключительно ответственным человеком… И за это его наказали. В соответствии с политикой уплотнения в квартире моих родителей жили две еврейские семьи. Пришлось переехать к Хутерам, у них в то время еще никто не жил. Нам повесили занавеску. Нет, там еще жил брат Карела, Михаэль, он уплыл из Европы на том же корабле, что и мои подопечные. Шесть месяцев вплавь… Навести его в кибуце Хулиот. У него хорошая память. Например, он помнит, что мы с Карелом уступили его больной маме место за занавеской, то есть отказались от своего угла. А я была еще девочкой и очень стеснялась.
В кафе вошла молодая пара, Стелла насторожилась. Вдруг попросят включить музыку? Нет, все спокойно, сели далеко.
— В Терезине Карел был воспитателем в детском доме для девочек, вместе с Вальтером Фрейдом. Вальтер был талантлив во всем. Если бы все кончилось Терезином, я бы помнила и про кукольный театр, который устраивал Вальтер, и про лекции, — я ведь любила учиться. Но главное, мы с Карелом были вместе. Я могла у него ночевать. Как-то раз просыпаюсь и вижу: сидит мой муж на нарах и пальцем давит клопов… Первыми получили повестку мои родители. Как честный человек Карел не мог вычеркнуть их из списка. Вообрази: твоих родителей отправляют в концлагерь, и за это отвечает твой муж. Ты умоляешь его вписать кого-то вместо них, а он отвечает: «Это будет несправедливо». А мои родители были младше тебя… Погибли в Треблинке.
Все же включили музыку. Стелла бросила грозный взгляд на кассиршу. Та убавила звук.
— Поначалу я была в Дрезденских казармах, а Карел — в Судетских. Несмотря на то что наш родной язык был немецким, в Терезине мы с Карелом говорили по-чешски. Но взрыв народного патриотизма быстро угас, и я до сих пор читаю книги только по-немецки, а газеты — на иврите. Кстати, у Рут в Терезине родилась дочка, Вальтер смастерил для нее деревянную кроватку, но малышка простудилась и умерла. Больше Рут не рожала. Я оказалась более продуктивной. Пауза, мне нужно в туалет.
Когда она вышла, официантка спросила, почему меня интересует Стелла. «Интересная женщина», — ответила я. Она согласилась и, подумав, добавила: «Немного странная».
«Странная» женщина вернулась, села, убрала волосы со лба, и я увидела ее глаза, маленькие, карие, тусклые.
— Мне было двадцать два года, когда я осталась одна… Рут нашла в Брно моего дядю. Нашу квартиру и квартиру Хутеров заняли чехи. Теперь, пожалуйста, нанимай адвоката, он пойдет в архив города Брно, где хранятся все довоенные циркуляры, — там сказано, какой дом кому принадлежал. Тогда же царило полное бесправие. Когда я пришла в свой дом и заявила этим чехам, что меня зовут Стелла Барух и что я вернулась из Освенцима, — Барух — моя девичья фамилия, — мужчина ухмыльнулся в усы. «Врешь, — сказал он, — оттуда не возвращаются». Я — вру?
Стелла закатила рукав и показала мне номер у локтя.
— Видишь, как новенький. Это ж выжигали, должно было быть больно, но я не помню. Знаешь Питера Ланга из кибуца Гиват-Хаим?
— Да.
— Он был в Освенциме с моим мужем, он видел его в последний раз. Поговори с ним.
— Я говорила.
— Значит, ты все знаешь. Тогда про Эрец. В Праге я сошлась с симпатичным парнем по имени Дов, и он предложил мне нелегальную эмиграцию. Называлось это «Алия-Бэт». Англичане твердо держались квоты, но мелкими партиями по морю евреи туда переправлялись. С переменным успехом. Мне повезло. Я воссоединилась с евреями Ближнего Востока. Дов привез меня в кибуц и исчез. Я была на третьем месяце беременности. Он появился, когда мне пришла пора рожать, признался, что любит другую, но готов заботиться о ребенке. Честно и благородно. Я родила девочку, вскоре встретила Давида по фамилии Давид, он полюбил меня, и у нас родился сын. Я стала Стеллой Давид. На латыни «стелла» — «звезда». Так что я стала звездой Давида.
Стелла достала из сумки фотографии многочисленного семейства, назвала каждого по имени. Я ждала, когда же появится фотография Карела Хутера. Но она так и не появилась. Или не взяла с собой, или не было. Скорее всего, второе. В Освенциме все сжигали, в Брно после войны она была всего один день, а в дом, где могли быть фотографии, ее не пустили.
— Давид был человеком исключительным. Когда нашей дочке исполнилось сорок лет, она захотела узнать правду о своем отце, и Давид помог ей его найти. Дов, как выяснилось, дослужился до генерала Израильской армии. У дочки трое детей, и у сына — трое. Детям о Катастрофе мы не рассказывали. Так вот Рон, мой четырнадцатилетний глухонемой внук — представь, я выучилась говорить на пальцах, — стал расспрашивать меня о Катастрофе, единственный из всех. И я рассказываю ему эту историю на пальцах. Это тяжело, я устаю и быстро выдыхаюсь. А мальчик пытливый, он хочет знать еще и еще. Когда он научился писать по-английски, он связался с вашингтонским музеем Катастрофы. Они ему отвечают, так что пока можно перевести дух.
Стелла перевела дух, попросила счет.
— У меня хотели взять интервью для фонда Спилберга. Я сказала об этом сыну, а он на это: «Мама, соглашайся. Может, хоть они смогут вытрясти из тебя то, что ты сознательно в себе похоронила?» Как тебе это нравится? Начитался всякой белиберды о психологии выживания. Мол, мы прячемся от самих себя и тем самым вгоняем в депрессию окружающих.
Официантка принесла счет, я достала кошелек.
— Это показывай кому-нибудь другому, — сказала Стелла и положила карточку на блюдце. — Вдовы Давида непреклонны.
Вскоре я получила от нее письмо с ксероксом скверного качества. Карел Хутер. Здоровенный засвеченный лоб выглядел белой лепешкой, брови чернющие, вдобавок ко всему какое-то серое пятно между нижней губой и маленьким квадратным подбородком.
Я позвонила Стелле, поблагодарила ее и спросила, есть ли у нее сама фотография.
— Есть. Но величиной с ноготок. Из медальона.
— Из медальона?
— Да. А что в этом удивительного?
— Но его же надо было где-то хранить…
— Вот еще незадача! Оставила подружке-полукровке в Терезине, как правило, полукровок на восток не отправляли. С моим врожденным здоровым пессимизмом я чуяла, чем дело пахнет. Короче, пошла я туда, где делают копии, и попросила увеличить малявку. Что тебе сказать, у меня был шок. Я наконец разглядела своего Карличка. Столько лет пролежал он, покрытый пятнышком тусклой слюды… И вдруг — проявился. Глаз от такого мужчины не отвести, верно?
— Да…
— Что-то еще надо?
— Стелла, для книги придется отсканировать оригинал…
— Это я не умею.
— А что, если попросить Рона?
— Как я объясню ему на пальцах, что именно нужно?
— Дай мне его электронный адрес, я объясню. Уж если он переписывается с музеем Катастрофы, это дело он осилит.
Через месяц скан приличного качества достиг Иерусалима. Фото Карела Хутера, опубликованное на 392‐й странице английского издания книги про лекции в Терезине, при печати вышло хуже, чем фото его друга-сиониста Камило Кляйна, отсканированного с оригинала.
Я послала Стелле книгу с дарственной надписью.
Она была потрясена. Не столько самой книгой, сколько тем, что жива Рахель.
— Почему вы мне не сказали об этом!?
— Мы с вами не говорили о Камило. С Рахелью мы встречались давно. Она подарила мне последнее письмо Камило и фотографию.
— Я бы тебе одолжила медальон… Жаль, ты не попросила. Мой Карличек получился бледным… Но это не главное! Видимо, ты послала книгу нам обеим одновременно. Как только я принесла с почты бандероль, звонит Рахель, представляешь? На следующей неделе еду к ней в кибуц. С той поры, как вышла замуж за Давида, я ни разу не посещала затухающих очагов сионизма. А вдруг