— Швенк! — прокричала ему Вики в ухо. Домажлицкий призадумался. Но не Швенк был причиной его изумленного молчания.
— Откуда взялась эта жгучая красавица? Я в раю… Но как я туда попал, минуя похороны?
— Тата, не отвлекайся, ты помнишь Швенка, ты мне про него рассказывал!
Домажлицкий поднял брови.
— Что вспоминается вам при имени Швенк? — спросила Билли по-немецки.
— Zní! — воздел указательный палец Домажлицкий — Zní! Maly vězni… — пропел он. — Стихи Швенка, музыка — моя.
Фортуна повернулась к нам лицом, главное — действовать осторожно, не расспрашивать Домажлицкого о Швенке. Приберечь живой рассказ для съемок.
Итка раскрывает перед нами толстый фотоальбом. Шкодливый мальчик Домажлицкий анфас, вдохновенный юноша Домажлицкий в профиль, красавец мужчина Домажлицкий с красавицей женой и сыном. Оба погибли. Семейная фотография клана Домажлицких — человек сто, не меньше. Итка аккуратно вынимает из уголков снимок, поворачивает обратной стороной. Он весь исписан именами, подле некоторых стоят крестики.
— Это те, кто выжил. Когда мы с татой встретились, у него память была как у молодого. Конечно, не на все имена. Те, что назвал, я записала.
Домажлицкий берет из рук Итки снимок и после долгих напряженных поисков останавливает указательный палец на чьем-то лице.
— Мама? — и смотрит вопрошающе на Итку, не ошибся ли. Нет, угадал правильно.
Итка вышла за него двадцать лет тому назад. После развода с русским выпивохой попался непьющий еврей. У нее нет национальных предрассудков, зато есть две дочери. Тата обучил их музыке, теперь обе играют, одна на скрипке в Праге, другая на виолончели в Австралии. Исполняют и татины сочинения.
— Поставь им, пусть слушают, — велит Домажлицкий.
Мы перешли в другую комнату, расселись.
— Австралийскую? — спросила Итка угодливо.
— Нет. Отечественную.
— В исполнении оркестра чешского радио и телевидения?
Домажлицкий кивнул. И тут откуда ни возьмись примчалась белая собачонка.
— Моя Белянка, — Итка взяла ее на руки и поцеловала в нос, — моя радость.
Домажлицкий с умилением смотрел на Итку с Белянкой и на пришельцев, которые откопали его через Союз композиторов. Значит, он еще числится в композиторах. Но что хотят пришельцы? Снять кино о нем? Или о тех, кто не вернулся? Он указал пальцем на семейный альбом. Итка поняла и, не выпуская из рук Белянку, отнесла альбом на место.
— Сюита для двух тромбонов.
Домажлицкий дирижировал, утопая в кресле, Вики подпевала.
За окном — золотая осень, Белянка виляет хвостом у ног композитора. Иткины темные глаза искоса подсматривают за нами: нравится нам ее тата — или так себе? Хороший он композитор или нет, ей судить трудно. Она знает, что мы хотим снять ее мужа в фильме про Швенка, и волнуется за последствия: вдруг он ничего, кроме песни, не вспомнит?
— Все равно будем снимать, — успокоили мы Итку.
— Тата у нас был наездником! Однажды прискакал в жокейском костюме к зданию госбезопасности, в каком это году было, тата?
Домажлицкий выпятил губу и развел руками.
— Вскоре после танков, в семидесятом, кажется.
— Еврей-жокей! — Итка смеялась, вспоминая. — И говорит мне: «Итка, щелкни, как я восседаю на Серке».
— Это был Темка, а не Серок, — поправил Домажлицкий.
— А по-моему, Серок.
— А я говорю — Темка.
Итка ушла в другую комнату, вернулась с фотографией.
— Это кто по-твоему, тата?
Домажлицкий свел брови.
— Темка!
— С татой лучше не спорить, — подмигнула нам Итка, — тот еще экземпляр! По сей день куражится — разгуливает по нашей глухомани в шортах и с тросточкой. — А все-таки объясни режиссеру по-немецки, зачем ты прискакал к зданию госбезопасности, чего тебя туда понесло?
— Да надоели дураки за полвека, — ответил он по-чешски, а Алеш перевел на английский. Вики смеялась.
— Итка, узнай у господина продюсера, чья это продукция.
— Немецкая, — ответил Алеш.
— А красавица откуда?
— Из Израиля.
— Об этом — никому! Вокруг антисемиты.
— Где антисемиты, в Блевице? — переспросила Вики.
— Да где их нет, — ответила Итка за мужа.
— Около нашего дома — огромное еврейское кладбище, — сообщил Домажлицкий. — При коммунистах никому до него дела не было, закрыли — и забыли. А теперь сторожку вместе с кладбищем выкупили наши соседи, развели там немецких овчарок, выкорчевали надгробные плиты, превратили сторожку в царские хоромы, разбили сад с качелями, устроили бордель! — Домажлицкий рассказывает, Алеш переводит. — Но хитрые! Скорее всего, кто-то их надоумил не трогать надгробия около забора. Чтобы место считалось историческим памятником и охранялось государством. Вскоре эти проходимцы стали гидами. Раз в неделю «кладбище» открывается для посещения, а в остальное время там бордель.
На Вики рассказ произвел такое впечатление, что она готова была немедленно бежать на кладбище с молитвенником, но Билли пресекла ее порыв. Прибережем эту сцену для фильма.
Домажлицкий получил признание в 1934 году, когда его песня «Хольчичка ма», что значит «Моя девчонка», стала хитом. В Блевице мы усадили его за пианино. Он вдохновенно играл свою «Хольчичку», а Вики ему подпевала, держа перед собой чешский текст, переписанный ею со слуха ивритскими буквами. Домажлицкий восхищался. Так быстро выучить чешский язык могут только евреи — теперь он за Израиль спокоен.
К съемкам Итка превратила захламленную комнату в кабинет прославленного композитора. Ноты Домажлицкого, афиши с именем Домажлицкого, пластинки, буклеты, фотографии самого Домажлицкого — все художественным образом расставлено и развешано. Тата был в белой рубашке и при галстуке, Итка в розовом костюме из букле.
В честь Домажлицкого выстрелила в воздух пробка шампанского. Билли сказала, что чувствует себя как на свадьбе, а я представляла, как Итка после съемки демонтирует кабинет композитора, переодевает его в домашний халат… Зубы в кружке, сморщенное лицо в окне.
В Прагу Домажлицкий был доставлен в жокейском наряде. Те, кто знал Швенка или выступал у Швенка и дожил до того дня, когда мы получили деньги, устроили Домажлицкому настоящую овацию. Итка смотрела на тату влюбленными глазами.
На сцене пустого театра, арендованного для съемок, Домажлицкий с Вики исполняли песню Швенка «Под зонтом». Они появились из‐за занавеса под ручку, Домажлицкий с хлыстом в правой руке и с кепи на лысине, Вики — в платье невесты. Подняв высоко черный дырявый зонт, Вики пела про то, как хорошо им под зонтом вдвоем, а он пел о том, что обещает переносить ее через все лужи, и в конце — дуэтом — о том, что уютно под зонтом, словно в домике своем… Пережившие Катастрофу смеялись и плакали.
Через полгода я навестила Домажлицких в Праге.
— Кончились Блевицы! — вздохнула Итка. — Каждый день скорая.
Домажлицкий узнал меня с трудом. Узнав, обрадовался.
— Где испанская красавица? Испанская красавица… — задумываясь, Домажлицкий уходил в себя, как подлодка в океанские воды, и приходилось долго ждать сообщений со дна. — Испания.
— Тата, ты имеешь в виду рапсодию?
Тата воздел палец, поднялся и пошел в свою комнату. Мы с Иткой — за ним. Он жестом повелел нам сесть и нажал на клавишу магнитофона. Испанская рапсодия, сочинение композитора Домажлицкого. Судя по качеству, это была радиозапись столетней давности. Композитор слушал и дирижировал.
Прощаясь со мной, Итка пожаловалась:
— Его ничто не интересует. Целыми днями слушает свою музыку.
А что, если пристроить его на израильское радио? Редактором музыкального канала была Грета Клинсбергер, прошедшая все то же, что и Домажлицкий, но потерявшая меньше, одну лишь младшую сестренку Труду. Копии ее терезинских рисунков я привезла Грете из Праги, и они по сей день висят в ее спальне. Грета была готова ознакомиться с сочинениями Домажлицкого, но вкус у нее строгий, никаких поблажек во имя тяжкой судьбы.
Где-то через год мы встретились с Иткой на пристани «Кампа». Катер вот-вот отчалит — продолжительность прогулки сорок минут.
— Если б не кассета, — Итка сунула мне в руку пакет, — тата меня бы не отпустил.
— Зря ты проболталась, вдруг из этой затеи ничего не выйдет…
Плывем под мостами Праги, весна, все в цвету, а Итка рыдает.
— Знала бы ты, что это за монстр! Двадцать лет надо мной и моими детьми измывается. По любому пустяку скандалит. Одна дочка сбежала, вторая чуть с ума не сошла. Он же сгноит, если что не по нраву. Посмотри, на кого я стала похожа! А ревнив! А подозрителен! Стоит нам с дочкой закрыться в комнате, и он тут как тут — распахнет дверь и стоит, руки в боки, — Итка хлебнула воды из пластикового стакана, отерла рот рукавом. — Представляешь, думает, что мы втихаря решаем, как его со свету сжить.
Тут я возьми и скажи:
— Отрави его, Итка.
— Да ты что?! — замерла она со стаканом у рта. — Он ведь такое пережил, он всех потерял, всех, и жену-красавицу вместе с ребенком… Я бы сдалась на месте. Нет, он у меня молодец. А заскоки — это со страху. Ведь когда вы снимали фильм, он собрался и все вспомнил. Нет, мой тата — это водевиль!
Развеселую Итку я проводила до автостанции. Подошел автобус и увез ее в Блевице, где ее поджидал герой воображаемого водевиля.
Испанскую рапсодию Грета не дослушала — ни в какие ворота! Я поставила «Хольчичку», и она застыла.
— Эту песню мне пела мама со смешнючим немецким акцентом. Передай Домажлицкому, что его хит прозвучит в день Катастрофы. Разбавит горестную память.
Я позвонила Итке поздравить всех нас с победой.
— Не траться зря, — вздохнула она. — Тата умер в тот момент, когда мы с треклятой кассетой плыли на катере. Бог меня наказал. Нельзя говорить гадости.
Итка сопела в трубку.
— Если бы люди умирали только из‐за того, что кто-то говорит о них гадости…