Франта Тауссиг — редактор газеты «Независимая политика».
Приказ местного ЦК партии: подготовить документы на выезд в Англию ввиду грозящей опасности. Ответ Франты: «Такую чушь мог выдумать только трусливый дурак из центрального отдела. В опасности находятся все, кто борется против Гитлера, я не являюсь исключением».
— Яичница с луком — предел моих кулинарных способностей, — улыбнулась мне элегантная дама со сковородой в руке.
Ярмила переоделась в серое платье ручной вязки, пристегнула к широкому вороту золотистую брошь. — Бери сколько хочешь, я терпеть не могу, когда мне, пусть и от щедрого сердца, положат в тарелку столько, что и съесть не могу, и выкинуть жаль.
Я смотрела на Ярмилу во все глаза, пытаясь привыкнуть к ее новому облику. Конечно, это не Ярмила со свадебной фотографии, но и не та тетка, которая с порога указала мне на раскладушку. А если бы я не спросила ее, чем она занимается в свободное время?
— Ты хотела знать, почему я была арестована дважды, верно? Начнем с первого ареста. В 1939 году по настоянию Франты мы развелись — он не хотел подвергать меня двойной опасности. Франта переехал в Прагу, и я за ним. Мы продолжали жить вместе и вместе сражаться с фашизмом. Его взяли в феврале, меня — в июне. Все из‐за того стукача, которого Франта взял в свою подпольную типографию печатником. Он заложил всех. 12 февраля 1941 года гестаповцы ворвались в типографию и взяли всех, кто там находился. Франты там не было. Его выдал под пытками один из его друзей-подпольщиков. Двадцатого февраля Франту взяли. Поскольку мы с ним были разведены, свиданий не разрешалось. Двоюродная сестра Франты носила в тюрьму Панкрац чистое белье, а взамен получала кровавое. Я его отстирывала. Десятого июня посадили двоюродную сестру, а одиннадцатого — меня. Как же они его мучили… Все белье в крови… «Жил я недолго, но счастливо», — написал он мне в последнем письме.
Франтишек Тауссиг, 1940. Архив Е. Макаровой.
Ярмила Тауссиг (Яновская), 1995. Фото Е. Макаровой.
О том, что Франту убили, я узнала в тюрьме Панкрац. Моя подруга, у которой тоже убили мужа, где-то раздобыла газету «Новости» от первого сентября. Там было сказано, что «между приговоренными к смертной казни был Франтишек Тауссиг, редактор из Праги». В 1945 году в Равенсбрюке нас освободила Советская армия. В Брно я не вернулась. Осталась в Праге. Франта, которого я безмерно любила, погиб как коммунист. Заняв в скором времени ответственное место в партийном аппарате, я с придыханием следила за успехами СССР, но погибать за коммунизм не собиралась. Как ответственная за дисциплинарный порядок в ЦК я стала получать сигналы о шпионах и врагах народа, — ими оказывались наивернейшие партийцы, мои друзья. В какой-то момент я не выдержала и пошла заступаться за них к главе комиссии партконтроля. Это насторожило бдительного товарища. А когда напали на Сланского, с которым меня связывали самые добрые отношения, я выступила с речью в его поддержку на заседании ЦК. В тот же день, когда Сланскому завязали глаза и надели наручники, я была арестована тайной полицией. Готвальд сказал обо мне так: «Тауссиг, красивая сучка!» Есть чем гордиться!
— То есть это было страшнее Равенсбрюка?
— Да. В противостоянии фашизма и коммунизма мы оказались жертвами. После войны палачами стали коммунисты. Для меня это было полным крушением. Я пыталась покончить с собой, перерезала себе вены, истекала кровью, но так и не умерла, потом решила повеситься… Тоже не удалось. Про девять лет кошмара, с ноября 1951‐го по лето 1960-го, рассказывать нет сил, прости. Соберусь с духом — напишу. Не говоря уж о том, что я прошла как женщина… И… — Ярмила осеклась и умолкла. — Пора спать.
Пора-то пора, да вот никак не уложить голову на подушку. Может, когда-нибудь изобретут такие подушки, которым можно будет на ночь сдавать все свои мысли? Пока этой цели служит дневник.
«28.10.1995. Абсурд. Пепек, заключенный фашистского концлагеря, погибший как еврей, написал труд о чешских писателях Чапеке и Гашеке. А чехи-коммунисты, к которым он себя причислял, уничтожили этот труд и посадили в тюрьму жену его брата, который был убит фашистами за коммунистическую деятельность».
Утром Ярмила отвезла меня на такси до вокзала.
— Немыслимо таскаться с таким рюкзаком, да еще и я тебе добавила…
Мы стояли на платформе в обнимку. Я пообещала ей, что перед отлетом завезу рукопись подруге-редактору.
— Она обязательно вам позвонит, если что, ее телефон у вас есть.
— Иди, я помашу тебе в окошко.
Прошло полгода. В круговороте подготовлений ко второму туру съемок фильма про кабаре я, к своему стыду, забыла про Ярмилу. Но ее «Героини» меня не забыли. Вечером, перед отлетом в Израиль, в номере зазвонил телефон. Приятный мужской голос назвался Мартином и сказал, что ему необходимо меня увидеть. Прямо сейчас. Но я улетаю. Он на машине, он отвезет меня в аэропорт.
Буквально через десять минут раздался стук в дверь. На пороге стоял высокий голубоглазый мужчина с книгой под мышкой. Он извлек ее оттуда как термометр и подал мне. «Ярмила Яновска. „Героини“».
— Вы не представляете себе, что произошло! В восемьдесят лет у нее вышла первая книга… Она перестала кутаться в платки… она вам тут написала: «Милой Лене, изменившей жизнь».
До самолета оставалось два часа. Мартин взял чемодан, я — рюкзак, и мы пошли.
Понятно, почему Ярмила прервалась на полуслове. Она попала в тюрьму, когда у нее был маленький ребенок… Этот вот, стоящий передо мной в лифте.
— Вы знаете, мама в тюрьме писала для меня сказки. И иллюстрировала. Она вам не показывала самодельную книжку?
— Нет. Мы провели вместе всего несколько часов.
И все же интересно, почему она и словом не обмолвилась о том, что у нее есть сын? Но ведь и я не рассказывала ей про своих детей… Правда, она меня об этом не спрашивала. Но ведь и я ее об этом не спрашивала…
Елена Макарова и Ярмила Тауссиг (Яновская), 1996. Фото С. Макарова.
По дороге в аэропорт я успела узнать многое. Когда Ярмилу посадили, Мартину исполнилось три года и два месяца. В 1954 году ее осудили на двадцать пять лет. В том же году отец Мартина получил развод и женился на другой, в новой семье было двое детей. Мартин считал вторую жену отца своей мамой. В первый год отец читал Мартину сказки, которые Ярмила писала для него в тюрьме, но, когда Мартин подрос, он пресек переписку. Сыну коммуниста не следует знать о том, что его мать отбывает наказание как враг народа, это не сослужит ему добрую службу. Чтобы как-то унять боль, Ярмила сочиняла для Мартина длинную сказку «Král Bumbác a Návětřačtí». Самодельную книжку с иллюстрациями ей удалось передать на волю, но Мартину ее не показали. В 1957 году отец отпустил Мартина погостить в Оломоуц к своей сестре, и та сказала девятилетнему мальчику, что у него есть другая мама, которая живет в Пардубицах, но папе эту тайну выдавать нельзя. Мартин был потрясен. Когда отец уходил на работу, он рылся в фотографиях, рассматривал всех женщин, прикидывал, какая из них могла бы быть его мамой. 29 мая 1960 года он наконец ее увидел.
— В нашей маленькой пражской квартире на кухне был радиоприемник. 22 мая 1960 года шел отборочный матч чемпионата Европы по футболу. Чехословакия — Румыния. Когда мы забили в первый раз, я закричал и разбудил маленького брата. Папа стоял в дверях. Я думал, что он будет меня ругать, но нет, он предложил мне прогуляться. Йозеф Масопуст забил гол на восьмой минуте, игра только начиналась… Я расстроился, но пошел. Все цвело. Папа сказал: «Ты можешь увидеться со своей мамой через неделю. Она уже на свободе». Мы вернулись. Между тем Властимил Бубник забил второй гол, румыны — ни одного. В воскресенье папа привел меня на улицу Ритиржска, там находилась Пражская гигиеническая станция, где он работал. Во дворе была галерея, разделенная зарешеченными дверями. Мы шли с одной стороны, а какая-то женщина — с другой. Как нам поздороваться, как пожать друг другу руки, когда между нами — запертая дверь? Я оббежал двор по кругу и вошел с маминой стороны. Мы коснулись друг друга. Впервые после восьми с половиной лет. И втроем пошли на прогулку. Петршин! Это и по сей день мое самое любимое место в Праге. Когда вы вернетесь, пойдем туда вместе, дайте слово!
Елена Макарова и Ярмила Тауссиг (Яновская), 1996. Фото С. Макарова.
— Пепек тоже там любил гулять. Он фотографировал Петршин для своего фотоальбома.
— Он существует?
— Да. В архиве редких книг Национальной библиотеки.
— Вы открыли для меня Америку! — всплеснул руками Мартин. Достав чемодан из багажника, он держал его на весу. Чтобы не пачкать. Одет с иголочки, аккуратный, интересно, сам-то он кто?
— Я даже не спросил вас, куда вы летите?
— В Израиль.
— Завидую. Там я еще не был…
В самолет я влетела последней. Достала из рюкзака книгу Ярмилы. И прочла ее до конца.
Аэропорт Бен-Гурион. Самолет из Праги только что приземлился. Мартина ждать как минимум полчаса. Чего только не произошло за это время… Ярмила снялась в нашем фильме о кабаре. Танцевала на сцене, а в кулуарах показывала пожилым терезинским дамам приемы тайчи. Правда, при монтаже режиссерша почти все эти кадры вырезала. Вышла книга «Král Bumbác a Návětřačtí», к сожалению, с чужими иллюстрациями. Мартин стал деканом факультета социологии и как приглашенный профессор объездил весь мир, баллотировался в президенты, но не добрал голосов. Ярмила старилась долго и умерла в девяносто семь лет. В память о ней и Пепеке мы с Мартином совершили долгую прогулку по Петршину. Что еще? А вот что! В Лондоне обнаружилась Герда, сестра Пепека и Франты. Оказалось, что она мать Питера, нашего закадычного друга из Лондона, но каким-то образом он никогда нам о ней не рассказывал — и мы свели Питера с Мартином. Однако Герда отказалась его принять. В чем дело? Та самая двоюродная сестра Герды и, соответственно, Пепека и Франты, не только носила чистое белье в Панкрац и забирала грязное; однажды она передала в тюрьму пирог от Ярмилы, не зная, что внутри него спрятана записка. Пирог полицейские взяли себе, и, собираясь его откушать, наткнулись на записку. Сестру взяли, пытали, но отпустили. Может быть, ее действительно спасло то, что она не знала о записке? После войны эта сестра нашла Герду в Лондоне и рассказала ей о подлой Ярмиле. «Эту тварь и ее отпрысков на порог не пущу», — постановила тогда Герда.