Мартин Потоучек, 2010. Фото Е. Макаровой.
Будучи в Лондоне, мне удалось смягчить гнев Герды. Без особых усилий, кстати. Лондонская леди — следы родства между сухоньким личиком и вечно юными лицами ее братьев уже не просматривались — склонила голову в чепчике и сказала: «We should meet!» Нам надо встретиться. Питер чуть не упал на месте. Кто к кому поедет — девяностолетняя Ярмила в Лондон или девяностодвухлетняя Герда в Прагу? «I should see her». Я должна ее увидеть. «Если умру в самолете, развейте прах в небе». Интересно, как она себе это представляла?
Увы, мы с Сережей не смогли выбраться на встречу, но Мартин и Питер прислали красочное описание.
Кафе «Париж». Шик, ар-нуво, позолота — все для гостей столицы, коими Герда и Питер являлись. Ярмила начала было возмущаться нуворишами, но Мартин обнял ее, и она растаяла. Говорили о Глинско, о библиотеке в родительском доме, поделенной на два отсека, вспоминали историю с остановившимися часами, про Франту с циркачкой. Страшного не касались. Мартин писал, что впервые присутствовал на встрече, которая изначально была определена как первая и последняя, то есть единственная, и ждал откровений. Питер писал, что было трогательно до слез. Обе — как с разных планет. Беседа шла через Мартина, он переводил Герду на чешский, а Ярмилу — на английский. Главное, мама больше не держит зла на Ярмилу, — писал Питер.
Долгократная жизнь.
Забрать машину и выехать из аэропорта оказалось делом нескорым. Мартин никогда не ездил на автомате, и ему надо было убедиться, что все в порядке и мы не застрянем в пути. Когда наконец машина двинулась с места, мой гугл заговорил по-русски, надо было перевести его на английский. На первой же бензоколонке мы разобрались с телефоном и, успокоившись, решили выпить кофе. На воздухе, за высоким круглым столом. Мартин улыбался улыбкой Ярмилы. Я — улыбкой своей мамы. Или Сережиной…
— Расскажи, как ты пишешь прозу.
— Нормально. Начинаю, продолжаю, заканчиваю, откладываю на время, перечитываю, редактирую.
— Но для себя-то ты пишешь план… Или нет никакой предварительной структуры?
— А что?
Оказывается, Мартин решился взяться за книгу, которую Ярмила так и не успела написать. Он никогда не занимался беллетристикой, ему нужна моя помощь. Именно в организации структуры.
— Зачем она тебе? Ведь есть уже структурированный продукт — диссертация Иветы Витковой «Семья Тауссиг-Потоучек при тоталитарном режиме»! Там все изложено по пунктам. С постоянными ссылками на вашу беседу. Есть и документальный фильм «Страж идеалов», где все идет по заведомому сценарию. Кстати, о вашей первой встрече с мамой в фильме ты рассказываешь иначе.
— А что я там рассказываю?
— Что ты с разбегу бросился к ней на руки, хотя вообще не знал, кто она такая, что ты преподнес ей букет из полевых цветов, что сфотографировал лавку, на которой вы сидели…
— Странно, про цветы я не помню…
— Вот именно! В резервуарах нашей памяти происходит форменная чехарда. Возраст отдаляет от первоисточника. Мы начинаем тиражировать легенды.
— Совершенно верно, поэтому мне и нужен скелет.
— А ты напиши книгу для себя, свободно! Попробуй подойти к делу не как социолог, доктор таких-то наук и без пяти минут президент республики, а как Мартин.
— Но если нет скелета, на что наращивать мышцы?
— И что ждет сосудисто-сердечную систему?
— Про нервную и думать страшно!
Мы еще долго смешили друг друга. Даже тот факт, что машина не завелась, не омрачил веселья. Мартин что-то включал и выключал, читал инструкцию, поворачивая туда-сюда ключ, главное — без нервов, нас никто нигде не ждет. Мы спокойны. Главное, терпение!
Магическое слово завело мотор, гугл заговорил по-английски, и мы помчались в Хайфу.
— Помнишь, мы ходили с твоими аспирантами в 25-километровый поход по моравским лесам и ты потерял портфель?
— Да с тобой голову можно потерять, не только портфель.
— Меня поразило твое спокойствие, в портфеле — все документы, кошелек с деньгами, а тебе хоть бы хны!
— По-моему, мы чуть ли не сразу его нашли. У ручья. Ты же знаешь, что «потоучек» — это ручеек, то есть портфель был дома.
И мы — дома.
Мартин ходит по комнатам, смотрит в окно на море, изучает устройство квартиры. Типично или не типично оно для Израиля?
А я накрываю на стол и размышляю о замысле Мартина. Я все еще там, в его детской истории. Пишу за него книгу, которую он собирается писать за Ярмилу…
— Ты помнишь, о чем ты говорил с мамой в первую встречу?
— Хвастал! Вот получу значок «юного гида по Праге» и буду водить за собой гостей столицы, прибывших на вторую национальную Спартакиаду.
— И что мама?
— Улыбалась молча. У нее были разные настроения. Тяжелые тоже. Она старалась скрывать их от меня. Чтобы не покалечить своего единственного ребенка… Представь, идеалы растоптаны. Жить негде. Она не реабилитирована. Это случится лишь в январе 1968 года, через неделю после ухода Новотного, тогдашнего первого секретаря ЦК. Без реабилитации она могла работать лишь чернорабочей, на это не прокормить двоих. Она, гордая, просила отца о материальной помощи. Мне было жаль ее, но я ее побаивался. Временами она казалась чужой, и меня охватывали сомнения в том, что она моя мама.
Мартину удалось приручить машину. Праздные путешественники, мы колесили по стране, смотрели на лежащих в Мертвом море аргентинских толстух и тощих служителей культа с крестами-поплавками, отплывающими на цепочках от тел, фотографировались на фоне цветов, пробивающихся сквозь поры окаменелой почвы, кормили красавца петуха в монастыре Святого Герасима, а вечерами пили на балконе вино и говорили о несуществующей книге. Мне бы это мешало. Мартину — наоборот. Для него этот труд являлся финальным аккордом жизни. Фашизм и коммунизм, фанатизм и оппортунизм — все в одной упаковке.
— Но таких семей было множество, — возражал он сам себе. — Кому нужна именно моя? Разумеется, полностью без личной составляющей не обойтись. К примеру, мы с подружкой купили билеты в Париж на 22 августа 1969 года, а 21 августа, в годовщину оккупации Чехословакии, нас арестовали на Вацлавской площади. Мирная демонстрация — и три недели тюрьмы. Вместо Парижа. Арест внес смятение в чувства, мы разошлись. Система вламывается в личную жизнь. Все уходит корнями в этот конфликт. Проблема экзистенциального выбора: остаться с любимым отцом или с незнакомой женщиной, которая вдруг оказалась твоей мамой. Поначалу она работала на конвейере чугунолитейного завода в Оломоуце. А я жил на даче у дяди в Есениках, видел ее лишь по выходным. Она вбегала в дом и осыпала меня страстными поцелуями. Я отшатывался в испуге, а она еще крепче прижимала меня к себе. У нее никого, кроме меня, не было.
— То есть ты сознательно принес себя в жертву?
— Нет, просто я с детства был мужчиной, — рассмеялся Мартин. — Мама это быстро раскусила. Позже я привык за ней ухаживать, приносить кофе в постель, подавать пальто, вставлять рожок в туфли, когда у нее отекали ноги и ей было трудно разуться. Но к чему это? Зачем об этом писать? Она все еще мечтала построить социализм с человеческим лицом. И построила бы, если бы не советские танки. У нее, как ты знаешь, была сумасшедшая энергия и неистребимая вера в возможность построения на земле справедливого общества.
— Тут ты в нее!
Мартин задумался, подпер щеку рукой.
С литературой как с жизнью. Искала рукопись «О природе смешного», нашла Ярмилу и Мартина. А что, если «Природу смешного» не сожгли и она лежит на полке в архиве СТБ или ФСБ и покатывается со смеху?
— Давай объявим «Природу смешного» в уголовный розыск! Сядем с тобой в поезд Прага — Брно, рядом с нами окажется отпрыск того кашлюна, которого я отводила домой…
— Какой еще отпрыск кашлюна? — спросил Мартин, разглядывая полку с чешскими книгами. Одну он у меня уже одолжил и, кажется, подбирался к следующей.
— Случайный персонаж. Из той истории, которая могла не произойти, но произошла. И застряла в памяти.
Мартин кивнул. Кажется, его загипнотизировала нужная книга.
— «Чешская культура во времена Протектората»… Можно взглянуть? — Мартин никогда ничего не брал без спросу.
— Конечно.
Он взял книгу в руки, и из нее выпала фотография. Подымая ее с полу, он почему-то не спросил, можно ли на нее посмотреть. Впился глазами и замер.
— Откуда у тебя это?!
Мартин держал на ладони себя трехлетнего, сидящего у Ярмилы на закорках. Пирамида.
— Такой я ее не помню.
Мальчик вырос, а выражение лица не изменилось: глаза светятся, рот сомкнут. А у юной матери улыбка разверстая, абсолютно счастливая.
— А ведь это после Равенсбрюка и незадолго до второго ареста… Как она попала в эту книгу?
— Вот об этом и напиши.
Я отсканировала фотографию и отправила Мартину на телефон.
Дзыньк, и файл открылся.
Мартин Потоучек и Ярмила Тауссиг, 1951. Архив Е. Макаровой.
Соната
Впервые Эдит влюбилась в шесть лет. В сына компаньона своего отца по свадебному бизнесу. Мальчика звали Герберт Полак, у него был волшебный сундучок для показывания фокусов.
— Кстати, когда я родилась и гости пришли на смотрины, жена отцовского компаньона воскликнула: «Такого ребенка я в жизни своей не видала!» При том что у нее уже был Герберт с фокусами!
Второй раз Эдит влюбилась в одиннадцать лет в композитора Вальтера Кауфмана. Ему в ту пору было пятнадцать, и они играли в четыре руки. Позже Вальтер дирижировал своими произведениями, Эдит исполняла их с оркестром на бис.
Свадьба Эдит Краус и Карела Штайнера, 1933, Прага. Архив Е. Макаровой.
— Вальтер с родителями приходил к нам каждый день. Помню, у нас был граммофон, и мы с ним танцевали. Я любила его много лет. Но он не был тем, за кого бы я вышла замуж. Он легко менял женщин. В конце концов он женился на племяннице Кафки, а я в двадцать лет вышла за тридцатишестилетнего Карела Штайнера, инженера-шахтера.