Мать мужа: Steinerova Arnostka 14.05.1876 — Терезин, 06.07.1942 — 19.10.1942, Треблинка.
Сестра мужа: Steinerova Эльза 06.01.1900 — Терезин, 06.07.1942 — 25.08.1942, Малый Тростинец.
Отец мужа: Steiner Jindrich 01.10.1873 — Терезин, 06.07.1942 — 19.10.1942, Треблинка.
Сестра отца: Krausova Matilde 01.05.1889 — Терезин, 02.07.1942 — 28.07.1942, Барановичи.
Сестра Эдит: Wantochova Alice 23.05.1907 — Терезин, 30.01.1942 — 01.04.1942, Пяски.
Муж сестры Эдит: Wantoch Frantisek 20.12.1892 — Терезин, 30.01.1942 — 01.04.1942, Пяски.
— Пятнадцать минут прошло?
— Нет еще.
— А сколько прошло?
— Пять.
— Ждем еще десять.
— Так что же было в штате Индиана? Ты успела поговорить с Вальтером по душам?
— Нет. У него тоже была ревнивая жена. А я была с Арпатом. Вот кто никогда меня не ревновал. По-моему, это чувство у него вообще было атрофировано. Кажется, лифт остановился… Кто-то идет!
Эдит Краус-Штайнер и ее муж Карел, 1937. Архив Е. Макаровой.
В дверях появилась вьетнамка с таксой Вашеком. Она спустила его с поводка, и тот со всех своих старых ног бросился к хозяйке, вскарабкался к ней на руки и заскулил. Недавно он перенес полостную операцию, рана уже зажила, но чувствует он себя неважнецки. Буквально поседел от страха. Старик стариком. Эдит общается с ним исключительно по-чешски, на иврит, английский и немецкий он не реагирует.
— У нас с Карелом в Праге была собака со странным именем Руки. Из-за немецких указов мы должны были отвести ее в пункт приема еврейских животных, но Карел нашел какую-то чешскую семью, и они согласились взять Руки. Тот упирался, выл человеческим голосом… А Вашек останется со мной до конца. Только непонятно, чьей жизни. Не пора ли звонить?
— Да. Заодно покурю.
— Ты не хочешь, чтобы я слышала разговор?
Эдит не проведешь.
Спустившись во внутренний дворик, я набрала Томи. Ответила старшая дочь. Папа еще под капельницей. Привезу его где-то через час. Если ты у Эдит, постарайся, чтобы она его не задерживала.
В просторной гостиной, где прежде не смолкала музыка, где устраивались домашние концерты и прославленные пианисты ждали своей очереди у рояля, висела гробовая тишина. Стейнвей с его белозубой пастью, спрятанной под крышку, походил на катафалк.
— Что он сказал? — заслышав шаги, Эдит привстала с кресла.
— Через час он будет здесь.
Эдит приуныла. Но ее легко отвлечь.
— Помнишь, как в Карловых Варах ты велела официанту зажарить маленький грибочек?
Стояла золотая осень, Эдит была в коричневом пальто с запахивающимся воротом, мы шли под ручку, и я заметила опенок.
— Ты еще колебалась, срывать не срывать… И вот приезжаем на такси в шикарный ресторан — Эдит улыбается до ушей, — и я говорю официанту: зажарить! Помнишь его невозмутимое лицо? Положил грибок на поднос и ушел.
— А потом вернулся и спрашивает…
— Подать на закуску или ко второму? Я ему — на закуску. Официант несет поднос, на нем — большая тарелка, а в середке — скуксившийся опенок.
Помню победоносный взгляд Эдит: мол, изгнали нас из дому, получайте. Детская месть.
Тогда в ресторане Эдит рассказывала мне про Арпата. Не про галстуки, нет, про то, как они встретились. Арпат Блеви происходил из словацкого города Сеницы. Когда ему было семь, семья переехала в Вену. После прихода Гитлера Арпат сбежал в Лондон, служил там в армии освободителей и ранним летом 1945 года добрался до Праги. Родители погибли, и он разыскивал своего брата, который был женат на Герте-арийке, близкой подруге Эдит. Именно к ней пришла ночевать Эдит, вернувшись из Терезина. И вот одним волшебным утром раздался звонок. Эдит открыла дверь. Перед ней стоял очень симпатичный солдат. Любовь. К счастью, в доме у Герты было пианино, и в первую ночь она играла для него сонату Равеля.
— Который час?
Не помню, который был час, но Эдит решила, что пора приводить себя в порядок, накрывать на стол…
— Yes, — ответила вьетнамка.
— Она хоть иногда разговаривает? — спросила я Эдит по-чешски.
— Не волнуйся, мне есть чем себя занять. Будь она разговорчивой, вряд ли нашлись бы общие темы для беседы.
Эдит, одетую в красивое платье, не помню уж, какое именно, вьетнамка усадила в кресло. Вашек примостился на подстилке у ее ног.
— А ты рассказала Арпату про Терезин? Вообще, как это было?
— В постели? Нет! Я истосковалась без любви. С Карелом нас разлучили в сентябре 1943-го…
— Но ведь семьи не разлучали…
— Да. Я тоже была в списке. Пошла к Цукеру[43], он был меломаном, а его жена пела в лагерной опере. У нее был приятный голос. Я спросила Цукера, как быть. Он сказал: «Тебе туда лучше не ехать». И вычеркнул из списка. Как это было в газовых камерах? Это преследует меня. Страшные мысли. Страшное чувство — нет воздуха. Я думаю о тех, кого знала. Про Цукера тоже. И про его жену с приятным голосом. И про папу, и про сестру, и, конечно, про Карела. Хотя в Терезине мы встречались редко. Девочки — налево, мальчики — направо… Что я могла сказать Арпату? Скорее я была счастлива не говорить об этом. Надо было все начинать сначала. Карел уговаривал меня родить, но я боялась. У моей сестры был тяжелый характер, а у сестры Карела — некрасивое лицо. Что если наш ребенок характером пойдет в мою сестру, а внешностью — в его сестру? Нет, лучше пусть у нас не будет детей. Ну а потом Гитлер взял Судеты, и мысль о потомстве отпала сама собой.
Когда мы встретились с Арпатом, мне было тридцать пять. По тому времени я считалась старой первородкой. Надо было срочно рожать. Мы родили девочку, я хотела назвать ее Евой, но Арпат настоял на Хаве, он был сионистом. Когда Хаве исполнилось два года, мы переехали в только родившуюся страну Израиль. Кстати, лет двадцать тому назад мы с Хавой посетили Сеницы и нашли там старушку, которая убирала в квартире родителей Арпата. Так вот, она сказала, что Арпат в детстве был ангелом, при том что ему дали имя венгерского царя, который уж точно ангелом не был.
— А что все-таки случилось с Арпатом?
Эдит поджала губы. Вьетнамка неаккуратно их намазала, помада просочилась в мелкие трещинки у рта и размазала контур.
— Что не так? — Эдит провела пальцем по кромке нижней губы.
Вьетнамка принесла салфетку и стерла помаду с указательного пальца.
Старый Вашек храпел на подстилке. С горестным выражением лица Эдит вслушивалась в его дыхание. Тяжелая музыка. С тех пор как мы с Эдит под ручку и с Вашеком на длинном поводке ходили «на шпацир» в ботанический сад, минула всего пара лет. Вашек бегал резво, Эдит была зрячей и восхищалась каждым цветочком.
Эдит Краус-Штайнер, Елена Макарова и пес Вашек, 1999. Фото С. Макарова.
Раздался телефонный звонок. Эдит схватила трубку. Нет, не Томи. Алиса Зомер из Лондона. С ней они говорят подолгу, то по-английски, то по-немецки. В Терезине они играли на одном инструменте, но по очереди, установленной отделом досуга. У Алисы погиб муж, а она с сыном избежала депортации. Как и Эдит, ее спасла музыка. В отличие от Эдит, она в свои сто с чем-то еще музицирует и даже плавает в бассейне. Мы с мужем недавно навещали Алису в Лондоне, она варила нам сосиски и с живейшим интересом расспрашивала обо всем на свете. Об Алисе сняли фильм, который получил то ли «Оскара», то ли какую-то другую престижную награду.
— У меня Лена, мы ждем Томи… Я на громкой связи.
— Mit der Nadel in den Hintern kann man hier nicht überwintern!
— Алиса, ты права, с иглой в заднице не перезимуешь! Так сказал профессор Клаузнер, когда у меня было импетиго и он делал мне переливание крови…
— У тебя тогда в заднице согнулась игла… ха-ха-ха! Помнишь его террариум с маленькими ящерицами? В концлагере, ха-ха-ха! А что наш роман? Или любовь слепа?
— Нет, дорогая, слепа я, а любовь на подходе!
Комментариев из Лондона не последовало. Эдит поцеловала трубку и положила ее на рычаг.
— Алиса умеет радоваться! По ней сама жизнь — подарок. Пережила столько смертей, даже смерть своего сына, и продолжает хохотать. А я все чего-то жду и волнуюсь… Томи сказал, что какой-то чех написал книгу о его отце и что он не может ее прочесть по-чешски. Он тебе ее давал?
— Давал.
— История с отцом — пожизненная травма для Томи.
Эдит умолкла: кажется, остановился лифт. Нет, послышалось.
Отцом Томи был поэт Хуго Зоненшайн по кличке Сонка. Анархист, троцкист, соучредитель австрийской и чешской компартий, коминтерновец. Вместе с женой он был депортирован в Освенцим как политический заключенный. Жена погибла, Сонка выжил, вернулся в Прагу, был осужден на двадцать лет как троцкист и коллаборационист гестапо, умер в тюрьме. Томи был уверен, что отец погиб из‐за вражеских наветов. Пытался публиковать его стихи и прозу в немецких изданиях. Личностью Сонки заинтересовался известный немецкий историк и литературовед Юрген Зерке, он доказал, что Хуго Зоненшайн не был коллаборационистом, но тут возник чешский историк, который подверг исследование Зерке сомнению. Чтобы успокоить Томи, я перевела ему лишь те доводы, которые свидетельствуют о предвзятости чешского исследователя, и Томи намеревался написать разнос.
— А сама-то что думаешь? — спросила Эдит.
— Думаю, что для Сонки жизнь была театром. Время брутальное и роль брутальная. Например, есть документы о том, что Сонка встречался в Москве с Чичериным, наркомом иностранных дел при Сталине, писал ему отчеты о коммунистах Чехословакии, свидетели рассказывали, что в Освенциме он делал массаж Менгеле, сдувал с него пылинки. Что заложил коммунистов гестапо. То, что отрицал Зерке, чешский автор утверждает на основании документов, которые Зерке, возможно, не смог прочесть по-чешски.
— Ужасно. Ужасно, что с нами сделали… Жертвой быть проще. Совесть не мучает ни тебя, ни твоих детей… Хотя и тут все неоднозначно. Спасает музыка. Кстати, фортепианный концерт Мендельсона, о котором писал Ульман, я играла в зале ратуши. В октябре 1991 года я снова посетила зал и увидела, что там все те же самые красные обои и большая изразцовая печь. Большинство концертов я сыграла именно в этом помещении. А первый — в Магдебургских казармах, осенью 1942 года. Единственные ноты, которые я взяла с собой в Терезин, были ноты «Хорошо темперированного клавира». К сожалению, я положила их в чемодан, который больше никогда не увидела.