в Терезине получал через местных жандармов „заказы“ и нотную бумагу от знаменитого пражского джазиста Карела Влаха. Он записывал на ней свои аранжировки и по тем же каналам переправлял в Прагу. Известная джазовая композиция „Доктор Свинг“ тоже была написана Фрицеком в Терезине.
Я взял на себя управление ансамблем „Гетто-свингерс“ и пополнил состав музыкантами из Голландии и Дании. В звездную пору оркестр включал в себя три скрипки, два саксофона, три трубы, тромбон, аккордеон, контрабас и ударные. За пианино, когда и если нам его выделяли, сидел я. Летом сорок четвертого, во время съемок нацистского пропагандистского фильма, мы играли на центральной площади. Хитом стала мелодия Гершвина „I Got Rhythm“. Фрицек Вайс, терезинский Бенни Гудман, исполнял соло на кларнете».
Мартин Роман руководит музыкальным ансамблем, Терезин, лето 1944. Архив Е. Макаровой.
Под Гершвина идут документальные черно-белые кадры. Музыканты в белых рубашках, темных брюках, черных галстуках. На всех — звезды. Мартин Роман дирижирует оркестром.
— Сейчас слушайте внимательно и скажите мне, кто этот человек!
«Осенью 1944 года Фрицек сопровождал отца в Освенцим. 10 часов вечера. Дождь. Менгеле командует — направо-налево. Фрицек Вайс стоял передо мной. Менгеле послал его вместе с отцом направо, я бросился за ним, но Фрицек отогнал меня. Дождь, серость — я вижу, как он уходит».
— Ян Фишер, из Праги. Он мне тоже это рассказывал.
— Но ведь за Фрицеком стоял я…
Мартин нажал на пульте «стоп».
— Зачем режиссеру понадобился ваш Ян Фишер? Только потому, что он моложе меня?
— Но ведь он мог стоять перед Фрицеком…
— Действительно. Это мне не пришло в голову. Я был внутри…
Дрожащим пальцем Мартин нажал на пусковую кнопку. До конца фильма оставалось пять минут. На фоне веселого парафраза, сочиненного Фрицеком на оперу Красы[48], Мартин и Коко сдвинули бокалы с шампанским — и застыли.
— Конец, — сказал Мартин, — дальше пойдут титры.
Зимой 2000 года на конференции в Вупертале мы с мужем делали доклад о лекциях в Терезине. После перерыва был объявлен концерт. Коко Шуман и компания. Кругленький, голубоглазый Коко бодро прошагал по сцене с гитарой, вслед за ним — четверо джазистов из Германии, самые что ни на есть немцы.
Коко вел — лакированные ботиночки отбивали ритм. Хорошо сыгранный квартет подхватывал тему, народ хлопал, Коко кланялся, возвращался под аплодисменты публики. За ним гуськом шли высокие немцы.
После концерта он долго вытирал круглый лоб платком — взмок, устал, растроган. Потом мы сидели в кафе, и я рассказала, как мы смотрели с Мартином Романом фильм про их встречу.
— Он вклеил вашу фотографию в альбом, вы замыкаете собой парад знойных красавиц… Интересно, куда делись его вещи? Впрочем, какая разница… — Коко воздел палец с золотым перстнем, сложил губы в трубочку, насвистел мелодию из «Карусели». — Мартин, за тебя! — Мы сдвинули бокалы и застыли.
Дальше пошли титры:
«Джазовый гитарист Коко Шуман, настоящее имя Хейнц Якоб, родился в Берлине в 1924 году и умер там же в январе 2018-го. Выступал с Марлен Дитрих, Эллой Фитцджеральд и прочими знаменитостями. В фильме принимал участие Сергей Макаров, родившийся в Старой Русе в 1939 году и умерший в Тель-Авиве в 2016‐м».
Я еще здесь.
Коко Шуман и его джаз-банд, 1974. Архив Е. Макаровой.
В Сан-Ремо никаких новостей
Привет, я Морен, и Адольф Аузенберг — мой дядя. Я нашла на вашем сайте его краткую биографию, где упомянуто даже имя моей бабушки. Невероятно, мы родились с ним в один день, я хочу знать о нем все! Некоторые истории я слышала от своей матери, его родной сестры. Была бы благодарна за любую информацию, которая может пролить свет на жизнь моего дяди. Пожалуйста, свяжитесь со мной! (Имейл, мобильный телефон, вашингтонский адрес, — все приложено.) Большое спасибо!
Письмо от Морен получено в 2006 году, а поисками информации о Дольфи (так он подписывался, и так звали его все друзья и близкие) я занималась с 1990 года. Неужели найдутся какие-то документы, фотографии или даже письма?
В пражском телефонном справочнике «Золотые страницы» было несколько Аузенбергов, я попала в точку с первого раза.
«Мы живем на окраине, нас трудно найти, — отозвался на просьбу о встрече скрипучий голос. — Моя жена Аничка встретит вас на конечной остановке автобуса. Она маленькая, седенькая, в правой руке будет держать газету».
Сейчас и не вспомнить, куда я ехала, на каком автобусе, но маленькая женщина с большой газетой в правой руке ждала меня на условленном месте.
Пригород Праги, осень, отцветают большеголовые георгины и астры. Мы с Аничкой движемся гуськом по узкой тропинке между заборами, от земли тянет сыростью. «Примите во внимание, что Курт болен и быстро утомляется».
Долговязый старик в коричневой фланелевой пижаме при галстуке. Очки в темной оправе с толстыми стеклами сидят на узкой переносице.
Мы расположились в большой гостиной, я положила на журнальный стол папку с копиями терезинских рисунков Дольфи. Курт молча рассматривал рисунки и качал головой. Аничка смотрела не на рисунки, а на мужа, не слишком ли волнуется. В конце концов, Дольфи не вернешь.
— Я никогда этого не видел, — сказал Курт, положив очки на стопку рисунков, — для меня это — открытие. Шок.
При слове «шок» Аничка встрепенулась.
— Но ведь вы знали, что Дольфи учился на художника!
— Знал, конечно. Но в Терезине мы практически не встречались. Я работал в техническом отделе, Аничка в прачечной. Прибыл я из Брно второго декабря транспортом G 668. Копал могилы, пока не построили крематорий. Когда вешали шестерых, копал ямы. Ночью. У нас были маленькие лампочки, над нами поставили виселицу с шестью веревками. Это было страшное начало. Как проминента класса «А» меня освободили от транспорта. Я работал в садоводстве, затем — в техническом отделе в Магдебургских казармах. Вспомнил, Дольфи там написал большую картину, два метра на полтора, — голубое море, солнце, пальмы. Радостный, оптимистичный пейзаж…
Курт Аузенберг, 1946. Архив Е. Макаровой.
Курт сложил рисунки. Руки у него тряслись, но они тряслись и до этого. На всякий случай Анечка померила давление. В норме. Можно продолжать. Я спросила про семью.
— Мой отец Рихард был пражским часовщиком. В семье было десятеро детей, двое умерли, восемь выжило. Родного брата отца звали Юлиус. Он женился на арийке, Хильде, и у них родилось двое сыновей, Дольфи и Эрих. Эрих был старше Дольфи, он умер до войны. Нет, он покончил с собой.
Юлиус прожил долгую жизнь. В лагерях не был, работал в знаменитой кинофирме «Фокс-фильм». Преуспевающий продюсер, среднего роста, округлый, интеллигентный, шармантный, с прекрасным чувством юмора. Главным его детищем было кино. Помню, как-то в Берлине, еще до войны, он завел меня в одну из своих многочисленных комнат, там у него была парикмахерская, личная!
После войны Юлиус приехал в Прагу, позвонил мне и попросил соединить его с министром информации. Он спятил! Как я могу соединить его с министром?
— Он не спросил вас о Дольфи, когда звонил? Он вообще-то знал, где вы были?
— Точно сказать не могу, но думаю, что знал. Нет, про Дольфи не спрашивал.
Курт еще много рассказывал, но уже не о брате. В 1945 году его назначили руководить строительством газовой камеры — Курт пометил на плане Терезина, где именно это должно было быть, но затея, к счастью, не осуществилась. Запомнился его рассказ о том, как в начале мая 1945 года он сбежал из Терезина в Прагу, как шел по пустынному городу без звезды. Трамваи не ездили, немцев уже не было, а русские еще не вошли. Потом он вернулся в Терезин — посмотреть, как там его Аничка. Русские были истощены, кони еле двигались. Приходили поезда с живыми трупами, началась эпидемия брюшного тифа, русские женщины-врачи сражались с тифом, многие погибли.
На прощание Курт подарил мне свою желтую звезду на ржавой булавке и формуляры протоколов об изъятии еврейского имущества, включая кошек, собак и ручных птиц.
Елена, я запуталась. Я выросла в католической семье… Мне очень любопытно знать, кто вы, что вы, каким образом вы связаны с Терезином, короче, я скоро вам позвоню. Морен.
Но она не позвонила. Через десять минут — новое письмо.
Дорогая Елена, не знаю, что сказать. У нас есть какие-то копии работ Дольфи и несколько книг про Терезин. Еще есть фотографии моего дяди в молодости, но очень мало. Моей маме Элли было очень трудно говорить о чем-либо, связанном с войной. В результате — такой пробел. Например, я понятия не имела о Курте Аузенберге. Эта новость стала для меня шоком. Я считала, что моя сестра, брат и я были единственными, кто остался от нашей семьи. И то, что, оказывается, был кто-то еще, живой, а я его не знала, вызвало во мне слезы. Вот уже почти два года, как умерла моя мать, и теперь вдобавок к этой печали я не смогу передать ей новость про Курта. Я обязательно позвоню вам. Спасибо большое за ваши слова и быстрый ответ. Попытаюсь отправить вам фотографию Дольфи с этим письмом, надеюсь, что сработает.
Благословляю вас за все, что вы совершили, и за ту любовь, которой наполнен ваш труд.
P. S. Это фото моей матери и Дольфи.
Юный весельчак в клетчатой рубахе и шортах так похож на портрет Дольфи, нарисованный в Терезине Кином! Пошлю Морен рисунок Кина.
Елена, я нахожусь в некотором ошеломлении, пытаясь совместить то, что вы мне прислали, с тем, что я знаю. Мою бабушку звали Хильда Ферлинг, она вышла замуж за Юлиуса, и я всегда подозревала, что там был какой-то развод или что-то, потому что моя бабушка ничего о нем не рассказывала, кроме того, что он был продюсером компании «Фокс-фильм». Она куда чаще вспоминала о встречах с легендарным Томом Миксом, звездой ковбойских фильмов, нежели о Юлиусе. Мне говорили, что Эрих то ли в автомобильной катастрофе погиб, то ли от гриппа. Еще был брат Вальтер, который умер молодым. Моя мать была самой юной, ее звали Эльжбетта [надеюсь, я написала правильно], здесь ее звали Элли. Мне сказали, что Дольфи был влюблен в женщину и вместе с ней оказался в Терезине, что он был социалистом и художником и что он много чего делал с детьми в Терезине. У нас есть копия афиши какого-то спектакля, который там был поставлен. Моя мать обожала его и рассказывала много историй о безобразиях, которые они в детстве учиняли вместе, как доводили гувернантку… и прочие шалости…