Моя мать Элли была замужем за адвокатом по фамилии Фройнд, от этого брака у меня есть брат Питер. Мой отец был американцем. Мои родители встретились в Париже и поженились там до того, как я родилась в 1952 году. У меня также есть сестра Дейдре, которая на одиннадцать месяцев младше меня. А брат Питер на двенадцать лет старше. Он профессор социологии, моя сестра — учитель, а я психотерапевт.
Спасибо за то, что вы рассказали. Если вспомните что-то еще, буду благодарна.
Вот уж никогда бы не подумала, что Морен — психотерапевт. Про женщину, с которой прибыл Дольфи в Терезин, явная путаница, есть история про девушку, из‐за которой он попал в Освенцим… Ее я записала за Лукашем.
Окруженный атрибутами иудаики — мраморными големами, бронзовыми семисвечниками, могендовидами, вышитыми чехлами для хранения Торы — Лукаш восседал в высоком черном кресле, похожем на траурный трон, хотя таких, кажется, не бывает. Грузный старик с лицом-холодцом и слезящимися прозрачными глазами.
Франтишек Лукаш, 1993. Фото Е. Макаровой.
Франц Люстиг жил и старился под именем Франтишек Лукаш. После войны еврейские фамилии не котировались, тем паче на фронтах идеологических, где подвизался Лукаш. Как режиссер-документалист он освещал события культурной жизни в новостных киножурналах. Бархатная революция дала евреям свободу, искусство и предметы еврейского культа, пережившие на полвека своих хозяев, стали пользоваться особой популярностью. Лукаш не вернулся к своей еврейской фамилии Люстиг, как это сделали многие его друзья. Он поступил иначе — открыл первый «Салон иудаики» в еврейском квартале Праги на Майзловой улице.
Поводом для нашей первой встречи послужили карикатуры на терезинских актеров за подписью «ФЛ», которые недавно обнаружились в архиве Яд Вашема. Некоторые, в том же стиле, были без подписи.
— Покажите рисунки! — Лукаш пробежался глазами по лицам. — Да, все мои, включая неподписанные. Я рисовал во время репетиций. Где вы нашли это?!
Я объяснила про Яд Вашем.
В магазин то и дело заходили покупатели, в основном иностранцы, и Лукаш спросил меня, чем еще может быть полезен.
— Мы собираемся снимать фильм про театр в Терезине, и именно эти ваши рисунки нам крайне важны. Не могли бы вы вспомнить, какие именно это были спектакли и кто изображен на рисунках?
— Я стар и дремуч, — сказал он, — но попытаюсь. Встретимся вечером у нас дома, о времени договоритесь с моей дочерью Катей.
В шесть часов вечера я была у Лукаша. «На Здеразы», 9, — двухэтажная вилла в центре Праги. Паркетные полы, ковры, старинная мебель и уникальная коллекция средневековой скульптуры. Деревянные крашеные Марии с Христами, святые Агнешки, Барбары безрукие и Иезулатко в маленьком домике-скворешне. Еврейскую ветвь представляли старинные металлические люстры и массивные семисвечники. В холле, переходящем в длинный коридор, висели работы лучших терезинских художников.
Лукаш сидел в кресле вишневого цвета. На столике рядом с креслом лежали рисунки, сигареты и пепельница. Он опознал многих актеров, но далеко не все постановки. Имена актеров подписал на оборотной стороне. Указав мне жестом на стул, — садитесь, — он спросил, с кем еще я встречалась в Праге по данной теме. Я перечислила всех, даже тех, кого Лукаш уже числил в мертвых. И, не знаю уж зачем, похвасталась утренней встречей с Куртом.
— Вы посещали проминента Аузенберга? — в голосе Лукаша прозвучало осуждение. — Что он знает про театр? Он умел только ямы копать! Зачем вы к нему ходили?
— Из-за Дольфи.
Франтишек Лукаш, 1993. Фото Е. Макаровой.
Лукаш опустил голову, сморгнул слезу, вытер глаза носовым платком. Что-то пошло не так. С терезинскими стариками надо держать ухо востро, отношения между ними сложные, порой удается их примирить, но это, как говорят нынче, отдельный проект.
— И что же поведал наш проминент?
— Хотите послушать? Я кое-что записала.
— Надеюсь, у меня вы попросите разрешения, и, если вы его получите, то дадите слово не включать магнитофон с моим голосом в доме у проминента… Он сказал вам, что я жил с его братом в одной комнате?
— Нет, он вас не упоминал, он сказал, что в Терезине виделся с Дольфи редко.
— Ну да, он же ямы рыл и чуть ли не газовую камеру собирался там строить… — хмыкнул Лукаш и выдул в воздух кольцо сигаретного дыма. — Я был в Освенциме, знаю, как это работает.
Катя принесла на подносе чашечки с кофе и два печенья: «Угощайтесь!» Все это время Лукаш молча смотрел на меня, видимо, взвешивая, достойна ли дама, посетившая ненавистного ему проминента, разговоров о Дольфи. Я же тихонько грызла печенье, и Лукаш сдался.
— Мы жили все в одной комнате, художник Лео Хаас с женой[49] и Дольфи. Магдебургские казармы, второй этаж. Рыжий, веснушчатый весельчак… У него было большое будущее. Ты видела, как он рисует? Размашистая линия, пара точных деталей — и абсолютный характер. Как-то, разыгрывая из себя факира, он взял расческу и проткнул ею щеку. Уверял, что не больно. Кровь пустить — плевое дело. Насколько я помню, он был сыном известного продюсера. Тот женился в Берлине на актрисе и переехал с ней в Париж. Когда в Прагу вошли немцы, Дольфи гостил у отца. Потом каким-то образом оказался в Италии, откуда пытался уехать в Лондон, обращался за помощью к отцу, но тот и палец о палец не ударил. Кстати, в Терезине ему было неплохо. Какое-то время он работал в техническом отделе, ему заказывали декорации к спектаклям. Это ведь он нарисовал огромное панно для детского павильона, для съемок фильма.
— А что на нем было?
— По-моему, жирафы, может, слоны еще… Почему ты спрашиваешь? — Лукаш плавно перешел на «ты».
— Я видела эскиз в Яд Вашеме. Но не сделала копию. Жирафов точно помню.
— У Дольфи было больное, но очень любвеобильное сердце. Он постоянно влюблялся. Последней его любовью была медсестра. В нее он влюбился весной 44-го, что-то у него серьезное было с легкими, и он попал в больницу. Это была очень красивая медсестра, я ее нарисовал — дай-ка мне вон ту книжицу…
Елена Макарова, Катежина, дочь Франтишека Лукаша, Франтишек Лукаш, 1995. Фото С. Макарова.
Франтишек Лукаш, 1993. Фото Е. Макаровой.
Я взяла с полки тонюсенький каталог и подала ему.
— Вот она. У нее были на редкость тонкие черты лица. Мой рисунок не передает и доли того очарования, которым обладала эта сестра милосердия. Она получила повестку первой. Дольфи записался добровольно. Как сын матери-арийки, он не подлежал депортации. Но его просьбу немедленно удовлетворили.
— Она тоже погибла?
— Да. Жаль, я не подписывал имена тех, кого рисовал.
Я тихо ненавидела Юлиуса. И, как выяснилось, зря. Его приемный сын, кинодокументалист Томаш Фантл, с которым мы встретились в 2000 году на конференции в Вупертале, рассказал, что вскоре после войны его мать вышла замуж за Юлиуса Аузенберга. Они с матерью пережили Освенцим. Отец его там погиб, и мать повстречалась с Юлиусом, который стал для Томаша прекрасным отцом, от него он унаследовал любовь к кинематографу. Кстати, во время войны Юлиус в кино не работал. Последний его фильм отмечен 1935 годом.
Адольф (Дольфи) Аузенберг с сестрой Элли, 1934. Архив Е. Макаровой.
Адольф (Дольфи) Аузенберг, 1939. Архив Е. Макаровой.
Вместе с переводом я послала Морен фотографии Лукаша, Дольфи и Курта.
Морен тотчас откликнулась:
Елена, какое счастье видеть эти лица… Одна, где Дольфи в профиль, мне знакома, видимо, у нас тоже такая есть. Смешно — у моей матери были действительно большие уши, и, глядя на фотографию Курта, я сразу это вспомнила. Как грустно, что у меня не было возможности встретиться с Лукашом.
К краткому письму прилагались открытки от Дольфи, написанные по-немецки.
Хильде Аузенберг: Концлагерь Ораниенбург, 24.12.1944.
Значит, Дольфи пережил селекцию в Освенциме и, по крайней мере, еще два с половиной месяца был жив.
…Прошло много времени, и вот я объявился снова. Я в порядке, здоров. Был счастлив получить от тебя посылки. Пожалуйста, скорей напиши мне, хочу знать, как ты. Желаю тебе и твоим друзьям счастливого Рождества и Нового года. Обнимаю и целую, твой Дольфи.
Все-таки Морен странная… Ищет информацию, а она — у нее в руках.
Открытка Хильде из Сан-Ремо, июнь 1939 года.
В Сан-Ремо никаких новостей. Солнце тут не такое жгучее, как я думал. И в иной день вода слишком холодна, чтобы плавать. Папа мне ответил — я послал ему детальный расчет, и надеюсь, он скоро сможет поехать в Лондон. В любом случае пока мы тут в подвешенном состоянии. Все еще не получил ответа от Элли, может, что-то с адресом? Она переехала? Напиши ей, пусть поскорее отзовется, мне нужен от нее адрес Блюменталя, он мне сможет помочь. Я здоров и все время о тебе думаю. Целую, Дольфи.
Что за история с Лондоном? Может, Лукаш напутал, и вовсе не Дольфи, а его отец туда собирался? Оказывается, Хильда жила в Праге на улице Градежинской, там же оказалась и я в августе 1968 года, когда в Прагу вошли танки. Но Морен это ни к чему.
Открытка Хильде из Терезина от 23 мая 1944 года.
Надеюсь, вы получили от меня бланк на посылку, так что жду. К счастью, я выкарабкался из легочной болезни без дурных последствий, выгляжу хорошо, даже несколько прибавил в весе. Живу в одной комнате с верными друзьями, они обо мне заботятся, и это поддерживает мои физические силы. Шлю тебе еще один бланк для Лео Хааса, если сможешь, помоги. Поцелуи и объятия. Дольфи.
Чтобы послать посылку в Терезин, нужно было иметь при себе специальный бланк в виде почтовой открытки со всеми данными узника. Такие бланки узникам выдавали раз в три месяца. Но кому отправить запрос? Видимо, у Хааса на воле никого не осталось, и Дольфи попросил мать помочь.