Эх, как я понимаю Морен, так бы хотелось показать эти открытки Лукашу… Но его не стало в 1998 году, а Курта еще раньше. Пошлю Морен последний отрывок, имеющий косвенное отношение к Дольфи.
«Марта была терезинской зазнобой, в нее влюблялись все до единого», — рассказывала мне ее подруга Вера.
«Как-то раз стою на лестнице, смотрю, незнакомый парень, подходит ко мне и берет под козырек (Вера вскочила и взяла под козырек, Марта смеется: „Точно, точно он!“): „Я Заксл, пришел жениться на вашей подруге“. И женился! Стали они с Мартой жить вместе, в каморке размером в собачью конуру. Вытянешься на нарах — упрешься пятками в стену. И был у Заксла друг Дольфи, так он принес с собой цветной мел и на разных языках написал: „Не ставить ноги на стену!“, а сверху нарисовал море, горы вдалеке, парусные лодки… Рыжий, веселый…»
К рассказу был приложен список погибших родственников.
Аузенберг Бедржих (1884), Аузенберг Аманда (1901), Аузенберг Герда (1929) — депортированы из Праги в Лодзь 16.10.1941. Аузенберг Теодор (1885) депортирован из Праги в Лодзь 26.10.1941; Аузенберг Мария (1890) депортирована из Праги в Лодзь 03.11.1941.
Аузенберг Гертруда (1907) депортирована из Праги в Терезин 30.07.1942, оттуда 25.08.1942 в Малый Тростинец; Аузенберг Рихард (1880) депортирован 03.08.1942 в Терезин, оттуда 25.08.1942 в Малый Тростинец.
Аузенберги Ида (1886) и Адольф (1914) депортированы из Праги в Терезин 12.02.1942; оттуда Ида депортирована в Замошть 28.04.1942, про Дольфи вы знаете.
Елена, мне страшно. Я сижу в луже слез. Как я благодарна вам за информацию и за вашу преданную память. У меня нет слов, но есть молитва, и я буду молиться так, как умею. Чтобы собрать максимум информации, мне понадобится некоторое время, поскольку ящики с бумагами все еще не разобраны. Думаю, у моей мамы не было возможности взять все с собой. Она вернулась в Прагу однажды, чтобы забрать бабушку Хильду в Америку.
Настанет время, и я смогу должным образом посвятить себя этой истории. Я работаю в школе в Сиэтле, и я беседовала с директором о показе копий рисунков Дольфи, которыми мы располагаем. Буду держать вас в курсе и думать о том, что мы могли бы сделать вместе в более широком формате. Пожалуйста, простите, что я столько пишу, но мне бы очень хотелось узнать про вас. Я уверена, что вы многое пережили. Благословляю вас, Морен.
Осушив молитвой лужу слез и укрепившись в духе, Морен исчезла из виду. Но не из фейсбука. Она продолжает вести школьный практикум по теологии и психологии, у нее появилась очередная внучка. Неразобранный «ящик с бумагами» ждет своего часа.
Корделия
Как быть Корделии?
Любить и молчать.
Корделия Эдвардсон, корреспондент газеты «Свенска Дагбладет», удостоена литературной премии Италии за книгу, написанную на шведском языке. Эту новость мне сообщила поутру моя итальянская подруга, переводчица русской литературы.
«Она живет в Иерусалиме, рядом с тобой, это твоя тема, она была в Терезине и Освенциме. Возможно, она еще не знает, что получила премию, это было вчера, срочно нужно интервью — поговори с ней, я быстренько переведу и опубликую в центральной прессе». Подруга прислала мне несколько абзацев из разных мест книги, которые она перевела для меня с итальянского, чтобы было за что зацепиться в беседе с новоявленным лауреатом.
1. «Девочка была наполнена серой пустотой. Нет ничего. Никого, ни человека, ни вещи, ни жизни и еще нет смерти… в этом сером тумане ничего не было, даже боли. Боль может прорастать только в человеческом мире, утопающем в человеческих слезах».
2. «Это — царство лагерей, на пороге смерти, царство пустоты и ничто — в отличие от того царства, которое описано в мифе об Орфее».
3. «В начале было слово, а в конце был пепел».
Средневековая мистерия. Серая пустота, серый туман, пепел… Серость, обнаруженная в средостении сферы немецким художником Рунге… Бог, определенный средневековым философом-сапожником Якобом Бёме как Великое Ничто… Глядя на сверкающую под солнцем серую металлическую набойку, Бёме вдруг понял, что свету необходима тьма, а тьме — свет. Долгое и витиеватое рассуждение на тему контрастов приводит философа к неожиданному выводу: предмет, вышедший из своего обычного состояния, не может найти дорогу обратно, то есть к самому себе.
Тогда Иерусалим — это точно город философа Бёме. В нем легко выйти из привычного состояния, но непросто в него вернуться.
Узкая улица Агадем с односторонним движением свернута подковой. В определенной точке этого полукружья и проживала Корделия, статная седовласая женщина в платье до пят.
Корделия Эдвардсон, 1994. Архив Е. Макаровой.
Ее королевское обличье заставило меня устыдиться. В ушах Корделии — массивные серебряные серьги, мои — пусты. Явилась в замызганных джинсах, неприбранная.
Скажу сразу: еда была очень вкусной — артишоки, мясо с картошкой (мясо лежало сырым на разделочной доске — две порции, у нас дома из‐за кошки такой номер не прошел бы никак). Жарилось мясо при мне. Картошка с грибным соусом. Плюс взбитые сливки с клубникой, тоже приготовленные заранее и вынутые из холодильника в нужный момент.
Поначалу Корделия расспрашивала меня о России и о том, что я думаю про русских в Израиле. Моя задача — взять интервью у писателя, книгу которого я не читала, совершенно справедливо оценивалась ею как вздорная.
— Конечно, я могу что-то рассказать, но это отнимет столько времени… О чем вы, собственно, собираетесь писать?
— Понятия не имею. Может, о том, как вы выглядите, какая у вас квартира, какой вы приготовили ужин… Но этого, конечно, мало…
— Тогда спросите меня о чем-нибудь конкретно.
— Мне неловко спрашивать. Я вообще боюсь спрашивать.
— Понимаете, когда у писателя берут интервью по поводу его книги — задают вопросы по тексту, на них проще отвечать.
— А если о вашей жизни?
— О жизни — нет, это все очень сложно… В моей жизни все настолько запутанно, нет ни сил, ни желания туда погружаться… Давайте это оставим.
Она употребила вместо английского ивритское слово «коах» — сила. И еще несколько ивритских слов — «любовь», «жизнь».
— Да, давайте оставим… Если бы я могла прочесть вашу книгу…
Корделия переворачивает мясо на сковороде. Кажется, она готова делать что угодно, лишь бы отдалить нашу беседу. С другой стороны, она обещала дать интервью, ведь это я сообщила ей о премии, которую она получила за итальянское издание книги.
Разложив мясо по тарелкам, Корделия взглянула на меня и сжалилась:
— Расскажу. Я родилась в 1929 году в католической семье, в Германии.
— А при чем тут Швеция?
— Это как раз просто. Шведский консул в конце войны подписал соглашение с Германией по поводу евреев. По этому соглашению можно было забрать в Швецию такое-то количество евреев. Я попала в число тех, кого взяли. Хотя все были уверены, что я умру — у меня был тяжелый туберкулез.
Мы едим и пьем вино, Корделия раскраснелась, разговор потихоньку входит в нужное русло, и от этого нам обеим не по себе. Лучше бы встретились просто так!
— Когда вы туда попали?
— В Швецию?
— В Терезин.
— В марте сорок четвертого. Но ненадолго. Потом Освенцим и другие лагеря.
— Транспорт из Германии в Терезин в марте сорок четвертого?
— Нет, давайте оставим это!
— Я просто хотела знать дату. Я знаю, что практически всех немецких евреев вывезли в Терезин в сорок четвертом…
— Вы правы, но у меня был испанский паспорт… И поэтому меня взяли позже. Ой, да не пишите вы обо всем этом!
— Не буду.
— Это такое слоеное прошлое и все в дырах…
У Корделии — шведские интонации: фразы начинаются с отрывистого придыхания.
— Моя мама была католичкой. Бабушка тоже. Она была замужем за евреем, чья семья приняла католичество. Моя мама ничего не знала о еврействе. Бабушка умерла, когда маме было десять лет. Я была рождена вне брака, и это был жуткий скандал. В буржуазной семье.
Мой отец был очень известным ученым и социал-демократом, что было весьма необычно для того времени. Он был евреем, но я не думаю, что этот факт что-то тогда значил для мамы. Он был абсолютно далек от еврейства. И он был женат. Моей маме советовали узаконить отцовство, чтобы получать на меня какие-то деньги. Отец подтвердил формально свое отцовство. Что и привело потом ко всем моим несчастьям. Порой наше стремление вести себя достойно приводит к плачевному результату. Таким образом, я имела мать-полукровку и отца-еврея… Хотя была рождена и воспитана в исключительно религиозной католической семье. К тому же после той скандальной истории моя мама вышла замуж за католика, высокого блондина, чистейшего арийца. У них родилось трое детей. Из-за меня могли пострадать все. Меня нужно было как-то изолировать от семьи — и мама нашла мне опекуншу-еврейку. В сорок третьем году за хорошие деньги мне достали испанский паспорт. Испанцы очень старались помочь евреям, но в данном случае и это не помогло…
— Значит, вся ваша семья выжила?
— О да! Но мама давно умерла, отчима тоже нет в живых. Их дети живут в Германии.
— Они знали что-то о вашей истории?
— Возможно… Но скорей всего, узнали из моей книги.
— И какова была их реакция?
— В нашей семье все было настолько сложно… Никто вообще не мог об этом говорить. В конце концов, кому-то надо было решиться и нарушить молчание.
Зазвонил телефон. Корделия извинилась: она должна ответить, это по работе.
Пока она говорила, я просматривала ее журнальные статьи на английском. Одна была посвящена отношению немцев к Катастрофе. Корделия беспощадна: Германия, по ее мнению, еще не «сидела шиву» («шива» — от слова «шева», семь; семь дней в доме покойного сидит его семья, и все приходят ее навещать). Германия слишком быстро стала сытой и процветающей страной, выплачивающей деньги за нанесенный ущерб. Немцы так и не поняли, что сотворили; именно поэтому они считают, что можно просто откупиться.