После августа 1968 года начался февраль 1948-го. Время вернулось вспять на двадцать лет, люди же продолжали жить в соответствии с календарем.
Но не все продолжали жить. После февральского переворота 10 марта 1948 года Ян Масарик, министр иностранных дел Чехословакии, сын президента Первой Республики и единственный беспартийный член правительства Готвальда, был обнаружен мертвым. Он лежал во дворе под окном здания Министерства иностранных дел. Убийство было организовано начальником УКР МГБ СССР Михаилом Белкиным, непосредственным исполнителем был младший оперуполномоченный Бондаренко. Дальше все шло по сталинскому пути: процессы над ревизионистами, в большинстве своем еврейского происхождения (дело Сланского), происходили параллельно с уничтожением еврейского антифашистского комитета. Там и здесь — смертные приговоры.
Готвальд превратился в памятник Сталину, за вычетом приземистости и усов.
Оттепель в СССР подарила Чехословакии несколько лет передышки. Госбезопасность ушла в отпуск, но не за свой счет. Вздремнула цензура. Брежнев всполошился. Распоясавшийся народ надо было поставить на место.
Все, кому удалось бежать из Чехословакии после августа шестьдесят восьмого, сбежали.
Зденек о побеге не помышлял. Мало того, они с Аленой купили новую квартиру в хорошем районе. Окна их спальни выходили на узкоколейку. По ней с шумом проносились товарняки, но всего лишь два раза в день. Ночью было тихо, и Зденек, уходивший из дому рано и возвращавшийся поздно, слышал шум поезда только по выходным. По утрам его необыкновенный голос звучал в радиопьесах, вечерами он играл в театре. Помимо того, он был занят в телепостановках и киносериалах, и, судя по статистике, отыграл в пятидесяти трех фильмах. Засыпал Зденек как убитый, но кричал по ночам. На тумбочке у кровати лежало снотворное. На случай, если его пробудит крик.
В начале семидесятых из СССР стали отпускать евреев. «Русскому интеллигенту там делать нечего», — сказали родители, и я осталась. Ждать почтальоншу. По утрам я прилипала носом к стеклу — вдруг она принесет письмо, где будет сказано: «Катись на все четыре стороны — ты свободна!» Там и только там, вдали от мрачной мастерской Суриковского института, вдали от напряженных от трезвости скульпторов, проверяющих по отвесу крепость стояния опорной ноги, я смогу стать собой. Я мечтала жить в Иерусалиме, думать на разных языках, путешествовать по миру, сидеть в ночных кафе Парижа, танцевать в свободном, а не в загробном мире, короче, я мечтала о том, что презрительно называется «легкой жизнью».
Со Зденеком дело обстояло иначе. Он не очень-то рвался жить, но хотел играть. Кого угодно и где угодно, не взирая на идеологию, оплотом которой как раз-таки и являлись театр, радио и телевидение. Одно неосторожное слово — и ты выброшен со сцены в жизнь. С последней он готов был расстаться, но только после того, как выполнит обет, данный погибшим друзьям, авторам терезинского журнала «Ведем».
Восьмисотстраничный подпольный еженедельник «Ведем» — детище терезинской «Республики ШКИД» — был создан подростками комнаты № 1 детдома L-417. Из ста пятнадцати еврейских «шкидовцев» выжили пятнадцать. Первый номер журнала вышел 8 декабря 1942 года, последний — 30 июля 1944-го. В журнал писали около тридцати ребят и три воспитателя, они подписывались псевдонимами, инициалами или прозвищами. Среди них был и Зденек Орнест.
«Ведем» сохранился благодаря другому Зденеку — Тауссигу, сыну кузнеца. Он был единственным «шкидовцем», дожившим до освобождения в Терезине. Профессия кузнеца в лагере была востребованной и сохранила жизнь всей семье. В 1944 году, после осенней депортации в Освенцим, детдом распался, и «Ведем» был спрятан в кузнице.
Когда война кончилась, в Прагу вернулось четыре «шкидовца». Двое из них эмигрировали после событий 1968 года, двое остались: Зденек Орнест и Курт Котоуч.
В 1967 году Зденек Орнест обратился в Северочешское издательство с просьбой издать «Ведем». Издательство согласилось. Разумеется, о факсимильном издании речи не шло, текст надо было перепечатать, а рисунки сфотографировать. Зденек отнес журнал Марии Рут Кшижковой, которая в то время занималась литературным наследием его брата Иржи Ортена. Экстатически влюбленная в творчество Ортена, она сошлась с Ото Орнестом, старшим братом Иржи и Зденека, приняла иудаизм и родила дочку Эстер. Став, таким образом, членом семьи, Мария взяла на себя перепечатку «Ведема». Ради погибших, ради справедливости она три месяца просидела над рукописью, и чем дальше, тем страшней становилось ей при мысли о том, как их везут, ведут, заводят, как, раздетые догола, они задыхаются рядом с голыми родителями, сестрами, братьями, друзьями…
Когда все было готово, издательство попросило сократить объем текстов на треть. Курт и Зденек были готовы убрать свои статьи и стихи, оставить произведения тех, кто погиб. Но из видных авторов «Ведема», кроме них, погибли все. Нужен был иной принцип отбора. Спасай, Мария! Целый год они втроем доводили рукопись до требуемого издательством объема, составляли статьи и комментарии.
В 1972 году «коллективный труд» зарубили. «Эта книга не увидит свет до тех пор, пока Израиль не прекратит агрессивную политику в отношении палестинского народа», — гласило редакционное заключение.
В 1977 году Ото Орнест передал отрывок из «Ведема» в Париж, где он был опубликован в чешском журнале «Свидетельство». Ото был арестован и приговорен к трем с половиной годам заключения за подрывную деятельность — передачу запрещенных литературных произведений за рубеж. Во время допросов Ото никого не выдал. Но, будучи сломлен физически и психически, он поддался давлению властей и выступил на телевидении с публичным осуждением своей деятельности. Помилование президента сократило тюремный срок на год.
Мария рассталась с Ото, вернулась в лоно церкви «Чешских братьев» и вступила в круг правозащитников. «Хартия-77». Благодаря ей «Ведем» распространялся в самиздате. В 1988 году я купила его с чьих-то рук.
В Терезине за самиздат не преследовали, немецкую комендатуру не интересовало, чем занимаются подлежащие истреблению подростки, но в Праге семидесятых Зденек и Курт как авторы самиздата формально подпадали под статью «распространение запрещенной литературы». У Курта должность была неприметная — референт отдела графики в Народной галерее. Тоже, конечно, идеологическая структура, но куда ей до театра, радио и телевидения! Как герой из пьесы Кундеры, Зденек встал перед неразрешимой дилеммой: продолжать борьбу за издание журнала или затаиться, переждать, временно не общаться с Марией. Да, ему повезло, он выжил. Но не затем, чтобы отвечать за прошлое. И перед кем? Перед теми же антисемитами, перед той же нелюдью? Из-за них лишиться театра?
Зденек перестал навещать Марию. Как и Ото, кстати. Она осталась одна с тремя детьми и со своим любимым поэтом Ортеном — мертвый не предаст. И молилась за его братьев Ото и Зденека: пусть оставит их страх, пусть не мучит их совесть.
Язвами угнетенное тело плачет,
Побитое семя.
Безумным галопом по нему скачет
Жестокое время.
Сердце об утлые ребра ковчега
Бешено бьется.
Из скорлупы, из темницы на волю
Выскочить рвется.
Это он, Зденек, писал в «Ведеме». «Выскочив из темницы на волю», он снова угодил в тюрьму, где был комендантом и узником одновременно.
Мой отец до конца дней ощущал личную вину за август шестьдесят восьмого. Это зло совершила его страна, там были его танки.
Так шли они: две легковушки
Светили куцым огоньком.
За ними следом — танки, пушки,
Укрыты тьмою и дождем.
Так шли они, глуша моторы,
Лязг гусениц, колес глуша,
Моторизованные воры
У городского рубежа.
Так шли они, пока в брусчатку
Не ткнулся гусеничный ход…
А это — после возвращения из Праги:
Я иду землею майской
По расквашенной стерне,
По своей родной китайской
Хунвейбиновской стране,
Самой лучшей, самой доброй,
Справедливейшей из всех,
И считаю свои ребра,
Весь разделан под орех.
Не один я так скитаюсь
В шестьдесят восьмом году,
Как по новому Китаю,
Где, не знаю, пропаду.
И какому хунвейбину
Мне за август отвечать,
За тесак, вонзенный в спину
Праге в светлую годину,
За бесправную тетрадь?
О, Россиюшка, Россия,
Твои танки расписные,
Твои руки ножевые,
Твои дали горевые.
Папина жизнь шла через пень-колоду. Ребенок, говоривший до семи лет только на идише, мечтал быть русским, мечтал быть поэтом, как его повешенный в Чигирине брат. Он кричал вместе со всеми «Засталиназародину!», он был готов отдать свою жизнь за победу, он мечтал быть частью великого дела и великой культуры. По словам Кундеры, он жил тем, чего нет.
Помню, как мы читали с папой, тогда еще в рукописи, второй том воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам. Полушепотом, как два сектанта. Там есть глава о свободе и своеволии. О стремлении своевольного человека к самоудовлетворению, личному счастью. И Надежда Яковлевна спрашивает: а кто обещал человеку, что он должен быть счастлив? Совершив краткий экскурс в историю культуры и религии, она доказывает, что счастье на этом свете никому не предписано.
То есть мне, в ту пору восемнадцатилетней девушке, предстояло смириться с невозможностью счастья — оказывается, дело не в проклятой эпохе, а в том, что человеку никто ничего не обещал. Но можно ли быть счастливым в горле мясорубки, в ожидании, когда чья-то рука возьмется за ручку и провернет тебя на фарш? Нет! Но ведь во все времена убивали и распинали, несправедливость царила всегда. Мучения, смиренно принятые, — это пропуск в рай. Там наша бестелесность будет кружиться в вальсе, там вечная любовь, а значит, и счастье, которого не обрести на земле.