— Господин Орнест! — воскликнула девушка в сером свитере. — Я только что видела вас в театре, это было потрясающе, можно с вами сфотографироваться?
— А я слушаю вас по радио, — сказала девушка в черной кофте, — обожаю ваш голос. Можно и мне с вами сфотографироваться?
Аншлаг! Зденек сиял.
Кто-то дал мне фотоаппарат. Нажать на кнопку, и все будет.
Зденек встал, девушки в разноцветных свитерах и джинсах окружили его. Во время фотосессии был спешно выпит грог и выкурены сигареты. Я только и успевала переводить кадр и нажимать на кнопку.
Они куда-то спешили, подсчитывали кроны, чего-то им недоставало.
— Бегите, мы разберемся.
— Господин Орнест…
Сраженные наповал неожиданной щедростью, девушки оторопели.
— Бегите же!
Хлопнула дверь, смолк щебет, и Зденек сказал:
— Видишь, ради того, чтобы доказать тебе, что я не последняя бездарь, пришлось нагнать массовку. А если бы мы поехали к Марии, роль справедливого судьи досталась бы другому актеру. Не такому знаменитому, как я. Ха-ха! Я заслужил грог.
— Как ты будешь вести машину?
— Оставлю здесь. Утром заберу. Или расстанемся на этой веселой ноте?
— Как хочешь.
— Тогда берем грог. И пирожное.
Мы остались.
— Ты слышала про союз антифашистских борцов?
От грога бросило в жар. Веселье ушло. Какой-то неожиданный поворот темы.
— Им куда ближе заключенный, которого осудили за покупку яйца из-под полы, чем мы. Ладно, оставим судейскую тему. Тебе и без меня хватает переживаний. Я-то смотрю со стороны, а ты в этом живешь, вся твоя жизнь этим пропитана.
— Чем?
— Ты по натуре человек жертвенный, склонный к самоотречению. И тему себе такую выбрала. А я тупо через все это прошел, как баран. Но как подумаю про «Ведем», гнев накатывает.
Зденек рассчитался за массовку, мы вышли, пересекли трамвайные пути и встали у балюстрады. Дождь утих. Зонт превратился в трость. Никаких любимых, никаких домиков… Влтава была темна, лишь вдалеке, у самого перешейка, проплывал освещенный катер. Бархатный голос Зденка звучал под сурдинку.
— В Дахау, когда нас уже освободили, но еще держали на карантине, чешское начальство из зеков вызвало нас получать носки. Когда до меня дошла очередь и я назвал свое имя — Орнштейн, они так заорали, что я вылетел из очереди. Это было одним из первых потрясений на свободе, — Зденек грудью навалился на перила и сплюнул в воду. — И червь этот будет грызть меня вечно. Прочти Ортена, — сказал он, помолчав. — У Марии полное собрание его произведений.
— Позвони ей.
— Не сходи с ума!
Мы перешли дорогу, я остановилась у телефонной будки.
— Диктуй номер.
Зденек продиктовал.
Мария не отвечала. Зденек перевел дух.
— Съезди к ней, замолви словечко за жалкого труса. Она влюблена в моего мертвого брата… Он и вправду великий поэт. И, по-моему, непереводимый. Опять дождь…
Зденек нажал на рукоятку зонта, и над нами с треском раскрылся шатер. Он читал мне что-то прекрасное, скорее всего, философское, связанное с природой и умиранием, но, завороженная звучанием голоса, я не уловила смысл.
Канун еврейского нового, 5779 года. Сколько лет простоял на полке подаренный мне Марией четырехтомник Ортена, а в нем и то стихотворение, которое Зденек читал мне на мосту.
Co je to příroda? Až potkáš slepá zřídla,
až vory uvidíš a vítr počne hrát
na suché kostlivce, ztracené pro mučidla,
zeptej se jich. Odpovědí ti snad.
Nebudou proklínat. Jsou nástrojem. Jsou ze strun,
jež podvolují se něžnému tlaku hvězd.
Krásné je, nežárlit na milující sestru.
Nežijí, zdá se: zmlkli pro bolest.
Jen jejich hrudní koš, přeplněn tíhou tlení,
se lidsky, zdaleka, s výčitkou zachvívá:
což můžeš odcházet a štkát, že světla není,
když námi rozžhavená hoří duše tvá?
Иржи Ортен и Нава Шен, 1939. Архив Е. Макаровой.
Пытаюсь перевести:
Что суть природы той? Родник слепой заметя,
узрев пропащий плот и слыша, будто ветр
играет на сухом измученном скелете, —
спроси у них. Авось дадут ответ.
Не проклянут они, касанью звезд подвластны,
как нежному смычку покорная струна.
Сестру любимую не ревновать — прекрасно.
Не живы, знать: испили боль до дна.
Грудная клетка их под натиском распада
вздымается вдали, трепещет по-людски:
Как можешь плакать ты, что света нет, коль нами
Раскалена, душа твоя горит?
Что-то между подстрочником и стихами. Злюсь, что рядом нет мамы. Для нее я бы сделала дословный перевод. Она знала материю слова, его изнанку и перед. Как мне без нее продраться сквозь туман чешского символизма, где родник — источник жизни, но не она сама, поэтому и слепой; где плот — не плот, а символ перемещения души в иное царство; где ветер — дух, играющий на музыкальном инструменте, который есть скелет, сухой, безжизненный, сгинувший… Кто даст ответ? Авось, звезды? Увы — «они не живы, кажется, смолкли». «Zřídlo» — горячий источник, восходит к общему корню с «жерлом» — горлом. То, в чем душа-голос. Тогда становится понятен образ «грудной клетки» — это скелет, плот (из бревен), что-то вроде ксилофона. По-чешски «snad» — «может быть», этимологически близко к «знать». Говорят же по-русски: «Спроси — знать, ответят». И вот ответ: «Как можешь плакать ты, что света нет, коль нами / Раскалена, душа твоя горит?»
Курт Котоуч и Мария Рут Кшижкова, 1994. Фото Е. Макаровой.
Головоломно.
Дневники Ортена переводить проще.
«25.01.1940. Что, если вечность не вечна? И кто поручится, что душа, оторвавшись от тела, будет жить вечно?»
«28.04.1941. Облака уж давно проснулись, а розе некого напоить — вспоминаешь ли ты тот день? Тогда я впервые понял, что любишь меня, и понял, как проясняется все в голове после любви (соития). Бог мой! Пишу это затем, что теперь (может быть, на мгновение) знаю, до какой степени отнята была у меня способность отдаваться…
Сюрпризы не оставляют. За мной следит тайная полиция. Приду домой, а там мешок с разбитыми вещами, но еще не вечер, еще подожду. Хотелось бы обойтись без сюрпризов. Читаю понемногу „Мертвые души“, сам жив. И наоборот».
«29.04.41. После обеда.
На самом деле было полно неожиданных сюрпризов. Меня все еще трясет, я был на волоске от опасности, мало того, должен был снова увидеть Кошмар, услышать, как он читает мои стихи устами, из которых сочится яд. Ах, время жизни, когда закончишься? Доколе сердцу терпеть безостановочное битье?
…Эх, жить бы в Царской России, иметь, скажем, восемьдесят душ и ездить в город дважды в год. Иду слушать „Реквием“ Дворжака».
Трансляция из костела в Остраве. Тревожное начало.
Барабаны, скрипки, мужской хор. Пробирает до мурашек. Колкая вера. Так называется и стихотворение Ортена.
Это страшная вера, в ней, как в клетке,
О, Господь мой, о, мой предсказатель,
Дай мне поверить в верность твоих весов,
Гирьки-то ты и так при себе носишь.
Лакримоза. Сопрано и скрипки.
Так ничего и не стало. Боже, я потерял Тебя,
Тебя, у которого права нет помечтать, ибо и так все знаешь.
И это пока еще не обо мне. — О будущем тех развалин,
В коих Себя погребешь. О ночи, которая будет дниться.
О длани Твоей, над ней занесен бич,
Тебя бы спасти нам, да куда до Тебя нам!
Жизнь соткана из смерти, и Ортен то беседует с ней напрямую, то взывает к верховному Ткачу.
Ушел за облака и скрылся за водою,
Чтобы не слышал, что тебе кричу,
А я прострелен криком, я — в ночи,
Уснуть я не могу, а вдруг ты позовешь.
Светила ж не было, оно, Господь, угасло.
Всеобщий подключатель солнца спалил мороз,
Иззяблись все Твои, тела дрожали их
От жутких воплей, утробным диким плачем.
Молюсь до ночи, молю былое,
Молюсь искрами, из которых бьет огонь,
Ну, хоть однажды пусть оставит тревога,
Пройдет мой гнев на всю эту симфонию,
Пусть злоба отринет, Твоя злоба, Господь,
Уж стань ты добрым, и тогда поймешь,
Что мы за Тебя страдаем, не за царство некое,
За Тебя, за Тебя умираем, но уже в небесах.
Тесна земля поэту. На что ему Лондон, коль не слышна в нем чешская речь? Смерть назначила Ортену свидание в Праге, не примет приглашения старшего брата. Что уж случится после этого с его матерью и младшим братом, знать не дано. Свидание тет-а-тет. Не на фабрике смерти, куда угодит его младший брат Зденек.
Так молод, так жутко молод и зрел не впервые,
Смеюсь до крови и плачу каплями крови,
Оставленный Богом и Бога оставив,
Пишу вам, Карина, не зная, жив ли.
Тревожные скрипки успокаиваются. Ангельский хор забивают барабаны. Тишина.
Мужской хор. Женское сопрано.
Зденек хотел, чтобы я прочла Ортена. Ему нужен был посредник в наших беседах о смерти. В Бога он не верил. Жизнь, порубленная на куски на конвейере смерти, обесценилась, и Зденек свысока взирал на муравьиную возню человечества, которое нисколько не изменилось с той поры, когда он шлепал босыми ногами по снегу. Звенели выстрелы, ползущие вздрагивали и замирали в красной луже. Зденек шел вперед.