[553], — считает Олег Рябов. И, на мой взгляд, «эффект хрестоматии» довольно заметен и приводит к значительной редукции идей ФК в российском интеллектуальном поле. Ситуация усугубляется тем, что феминистская критика в ее разных изводах тесно связана с разными направлениями современной западной философской мысли, и, чтобы понимать, о чем идет речь, надо знать «первоисточники».
3. Еще одна группа русских «реципиентов» — симпатизирующие ФК (иногда по конъюнктурным причинам) неофиты. Их суждения, как правило, очень резки и определенны, они «все понимают» и ничего не проблематизируют.
4. Наконец, есть те, которые знают о феминизме и ФК очень приблизительно, «по слухам», через третьи руки (так, ниспровергающая статья Л. Березовчук, о которой пойдет речь ниже, пестрит указаниями «цитирую по…») и точнее и подробнее знать о контексте этого интеллектуального и общественного движения не желают.
В принципе, мнения всех этих групп по-своему репрезентативны, и в дальнейшем я стараюсь все их так или иначе принимать во внимание.
Однако следует оговорить, что большая, если не бóльшая, часть претензий и раздражений по поводу феминизма и ФК в журналистике и в гуманитарных исследованиях относится скорее не к западным оригиналам, а к их переложениям, пересказам, переработкам (и т. п.) на «язык родных осин».
Собственно говоря, восприятие идей феминизма и феминистской критики в огромной степени сводится к выстраиванию и осмыслению дихотомии свое/чужое, Россия (Восточная Европа) / Запад в новой ситуации, когда после падения коммунистических режимов перестало существовать привычное Другое — и прежде всего не внешнее, а внутреннее: пространство потенциальной инакости, созданное утопической фантазией о Другом по ту сторону «берлинской стены»[554].
В этой ситуации, как пишет применительно к феминистской критике финская исследовательница Марианне Лильестрем, резко актуализуется различение между ними и нами, что
…позволяет «западному феминизму» конституировать себя не только как идеал и образец (telos), к которому другие женщины должны стремиться, чтобы уподобиться «нам», но и как реальность, настоящее; то есть «мы» (находящиеся на «Западе», как сама Лильестрем. — И. С.) можем быть гарантией не только того, чем «другой» является сейчас, но и того, чем или кем этот другой станет в будущем. Превращенные [нашей] симпатией и [нашим] сознанием различия в предмет изучения, они (другие) становятся для западных феминисток средством самопознания, снабжая «нас» тем, чего «нам» не хватает. С другой стороны, российские феминистки, в настоящее время участвующие в живой и новаторской дискуссии о перспективах развития гендерных исследований в России, зачастую стремятся конструировать «нас», феминисток Запада, как однородное эпистемологическое сообщество, [понимая историю] феминизма в свете эволюционизма и даже — телеологии своего рода неизбежной глобализации позднемодерного развития. В рамках такого подхода Россия рассматривается как страна запоздалой модернизации и, следовательно, как имеющая шанс использовать «готовые результаты» западного прогресса, как выразилась Наталья Пушкарева[555].
Очевидно, что для тех, кто в России пытается выступать в качестве феминистского критика или гендерного исследователя, решающим и травматичным оказывается вопрос о собственном месте. Специфика нашей локальной топологии, как пишет Марина Носова, в том,
…что мы говорим и пишем как бы «извне», то есть их тех пространств, где феминизма нет. Наш голос не принадлежит хору голосов женщин третьего мира, мы обнаруживаем себя деколонизированными, не испытав ига колонизации. Мы слышим феминизм, но не можем говорить на его языке. Мы не обладаем голосом, но производим смыслы[556]. <…> Западный феминизм является для нас лакановским Большим Другим, который оставляет нам лишь несколько возможностей для идентификации: или развить концепт уникальности («инаковости») нашего субъективного опыта посредством логики противопоставления, или, используя ресурсы дистанции периферии, разделяющей «Меня» и «другого», конструировать себя как субъекта критики[557].
Почти о том же, но на более конкретном уровне пишет Г. И. Зверева, говоря о вариантах восприятия феминистской критики в российской науке. Я позволю себе воспользоваться предложенной ею классификацией.
В статье «„Чужое, свое, другое…“: феминистские и гендерные концепты в интеллектуальной культуре постсоветской России» Зверева связывает противоречивый интерес к ФК в современной России с мировоззренческим кризисом и «познавательным поворотом» в постсоветской российской науке и выделяет три сформировавшихся подхода: чужое как чуждое; чужое как свое; чужое как иное/другое. Исследовательница характеризует эти подходы следующим образом:
При конструировании первого подхода, основанного на принципах иерархии и монолитности элементов, образующих жесткую оппозицию свое-чужое, обозначилась тенденция к сознательному отторжению новаций как чуждого западного опыта (здесь и далее курсив везде мой. — И. С.). В этом случае срабатывала традиционалистская идеологическая установка «невключения» России в догоняющую модернизационную модель. Возвышение концепта особой русской духовности в противовес «бездушной» техногенной западной культуре приводило поборников этого подхода к тезису о принципиальном отказе от заимствования чуждого[558] (так, в общем, и произошло в России с концептами «феминизм» и «феминистская критика». — И. С.)
Второй подход, усвоенный многими российскими интеллектуалами еще на рубеже 80–90‐х годов, содержал мысль о совмещении привычного (своего) с новым (чужим) в процессе «одомашнивания» последнего. В процессе исследовательской работы в социально-гуманитарных дисциплинах и, тем более, в междисциплинарной сфере стали складываться многообразные познавательные и репрезентативные гибриды, они выражали себя, в частности, в том, что новое понятие зачастую рассматривалось как вербальная оболочка для привычного референтного значения. Такого рода пересемантизация базовых слов, вынимаемых исследователем из «чужого» знания для обогащения собственного лексикона, создавала ощущение легкости вхождения в современную познавательную теорию и практику[559].
В соответствии с третьим подходом чужое представлялось как иное, то есть его поборники отмечали сложности «освоения» иного (по отношению к российскому познавательному опыту) и вместе с тем указывали на необходимость его самостоятельного (индивидуального) критического осмысления. Формирование такой позиции (на мой взгляд, продуктивной) оказалось для российских исследователей наиболее трудным. Она предполагала признание важности качественных сдвигов и перемен в мировом знании, их необходимости для современной интеллектуальной практики и в то же время требовала сохранения познавательной дистанции по отношению к опыту, который оставался до известной степени «внешним» для России. Испытывая потребность в адаптации этого опыта, исследователи тем не менее изначально проблематизировали сам процесс включения в свою работу концептов, которые формировались в иной интеллектуальной среде и связаны происхождением и бытованием с другой исторической и социокультурной реальностью[560].
Я позволила себе привести такую обширную цитату, так как мне кажется, что формулировки Галины Зверевой очень точны и подтверждаются в большей своей части анализом нашего материала.
Наиболее активное отторжение в качестве чуждого в российских СМИ и даже в гуманитарно-экспертном сообществе вызывает прежде всего само понятие «феминизм». Этимологически связанная с ним ФК, не замаскированная под гендерные исследования, тоже воспринимается как идеологическая диверсия — почти по поговорке «что русскому здорово, то немцу смерть» (и наоборот). Агрессивное неприятие, конечно, особенно очевидно в статьях непрофессионалов — в первую очередь, журналистов. О. Здравомыслова и Н. Кигай в своей книге «Женская тема в средствах массовой информации» в разделе «Отношение к гендерным исследованиям и феминизму» пишут (на основании социологических исследований, проведенных прежде всего с помощью метода фокус-групп), что декларируемое отношение журналистов к феминизму — резко отрицательное.
Главные аргументы против феминизма таковы:
феминизм не красит женщину и не особо прижился в России;
феминизм не нужен России, потому что он приведет к дополнительной конфронтации в обществе (как заметил один из опрошенных журналистов: «паранойя — [считать, что] кому-то это выгодно: феминизм, нацизм, стерилизация, вырождение нации, иностранное влияние»)[561].
При этом исследовательницы отмечают, что у участников фокус-групп все же можно обнаружить латентный интерес к феминизму, что в действительности у них «…личное отношение к феминизму скорее не сформировано». Более того, под маркой «гендерных исследований» некоторые истины феминизма воспринимаются скорее положительно[562]. Не обладая достаточной информацией по этому вопросу, но не имея возможности в своей практике обходить «проблемы пола», журналисты отдают дань «мистифицированным образам `богоданной гармонии [между женщиной и мужчиной]`, мистики пола, тайных сил и скрытых ужасов женственности и мужественности»