Модели самоидентификации в дневнике Нины Лашиной[1068]
Вопрос о том, кто имеет право на автобиографию и другие формы публичной саморепрезентации, так смущавший когда-то бравшихся за перо, уходит в вечность вместе с этим самым «вечным пером». Во времена, когда «наш бог — блог», ответ на этот вопрос очевиден: таким правом и возможностью наделен каждый. Но если вопрос о праве на автодокументирование решен, то вопрос о смысле чтения и исследования эго-документов «назамечательных» людей в этой ситуации тотальной дневниковизации, наоборот, обостряется.
Что может исследователь вычитать из дневника обыкновенного человека? Что такое обыкновенность, возможно ли ее определить? Каким образом обычные люди принимают участие «в изобретении истории» и каким образом история общества «вписана в их язык и тело»[1069]? Насколько сильно влияют на процесс и модус само(о)писания легитимирующие метанарративы, прецедентные тексты и доминирующие дискурсы? Показывает ли дневник, написанный обыкновенным человеком, его адаптацию к давлению доминантного властного дискурса или мы можем обнаружить в тексте какие-то нарративные практики противостояния: игнорирования, уклонения, сопротивления и т. п., которые можно считать выражением или, точнее, реализацией тех тактик повседневности (в терминах де Серто[1070]), которые вызывают отклонения в функционировании власти?
На подобные вопросы стремилась ответить в своих книгах, например, процитированная выше социолог Наталья Козлова, пытавшаяся исследовать «голоса из хора», сделать видимым то, что составляет остающиеся в зоне «слепого пятна» фоновые практики[1071].
В этой статье я хочу присоединиться к этой исследовательской традиции и сделать объектом внимания только один текст, который (как и любой другой) не может быть назван образцово репрезентативным, а является интересным казусом, позволяющим обсудить как некоторые общие вопросы, связанные с особенностями дневникового нарратива «незамечательных людей», так и персональную неповторимость, «замечательность» именно этого текста, выбранного для анализа. Речь идет об изданном в 2011 году усилиями дочери и внучки дневнике Нины Сергеевны Лашиной[1072], который назван публикаторами «Дневником русской женщины». С не меньшим основанием текст можно было бы назвать дневником обыкновенной женщины. Годы жизни Лашиной — 1906–1990, ее записки охватывают период с 1929 по 1967 год. За эти годы автор дневника оканчивает юридический факультет университета в Ташкенте, служит на различных юридических и экономических должностях во всевозможных учреждениях и на предприятиях в Самарканде, Москве, Туле, Магнитогорске, Днепродзержинске. Во время войны волею судеб она оказывается сотрудницей детского интерната в Рязанской области и деревне Большое Рождество Пермского края. В 1949‐м уходит со службы, чтобы заняться литературным трудом. После неудачи с публикацией романа «Прямые пути» работает библиотекарем Московского парткабинета, а в 1952 году до выхода на пенсию — завотделом проверки, и позже — отделом писем журнала «Крокодил». И работа в советских конторах, и юридическая практика, и впечатления от многочисленных переездов и командировок, и жизнь советской журналистской и околописательской среды довольно подробно описаны в ее дневнике. Немало страниц посвящено рассказу об исторических событиях, которые выпали на долю автора: индустриализации, репрессиях 30‐х годов, войне, послевоенной разрухе и голоде, разоблачении Берии и культа личности Сталина. Но гораздо большее место в дневнике занимает описание быта, повседневной жизни семьи и перипетий личной судьбы: три замужества, рождение и смерть детей[1073], появление внуков.
Трудно сказать, что более важно и первостепенно для автора дневника — история или бытовая повседневность, интимное или объективное. Разноуровневые дискурсы сплетаются в дневнике, как и в жизни. Но, как я попытаюсь показать в этой статье, ключевым для автора дневника является понятие обыкновенной жизни и женской повседневности[1074], а одним из важнейших легитимирующих метанарративов — история материнского самопожертвования.
Понятие обыкновенности и обыкновенного человека трудноопределимо при всей своей кажущейся очевидности. Его можно соотнести с любимым в советском дискурсе выражением «простой советский человек», которое авторы исследования начала 1990‐х годов деидеализируют, признавая главными чертами такого человека
массовидность, деиндивидуализированность, противопоставленность всему элитарному, своеобразному, доступность для контроля, примитивность уровня запросов[1075].
Социолог Юрий Левада подчеркивает, что точнее надо говорить здесь не о простоте, а об упрощенности, которая выражалась в послушности, довольстве малым, подконтрольности и лояльности, основанной на страхе[1076]. В таком (советском) контексте обыкновенному/простому человеку противостоит «непростой» (несоветский?) человек — не зашоренный, активный, ответственный за собственный выбор.
Или обычный человек — это типичный, «средний», тот, кто обладает «волей к норме», кто не годится в герои серии «Жизнь замечательных людей»? Или это тот, кого называют «маленьким человеком», «лузером», «маргиналом», кто является не субъектом, а объектом власти, доминируемым, а не доминирующим, и кому противостоят люди, обладающие властью, распоряжающиеся властными ресурсами, «выигравшие», удачники?
Все вышеприведенные понятия, так или иначе соотносимые с дефиницией «обыкновенный человек», «обыкновенная женщина», на первый взгляд, малоприменимы к Нине Лашиной. Это женщина образованная, активная, с писательскими амбициями, способная к анализу, самостоятельному мышлению, рефлексии. Ее дневник хорошо написан, что, конечно, еще больше проблематизирует концепцию обыкновенности, заставляя задать вопрос: может ли обыкновенный человек обладать индивидуальным стилем, собственным голосом или через него «им» говорят доминантные дискурсы?
Внимательно читая дневник, мы можем понять, что его автор — дочь профессора права Сергея Петровича Покровского (1880–1939), а по материнской линии — внучка доктора права, заслуженного профессора Российской империи, основателя Демидовского лицея в Ярославле Владимира Георгиевича Щеглова (1854–1927)[1077]..Такая родословная, как и упомянутая образованность, казалось бы, настойчиво подталкивают читателя и исследователя к тому, чтобы отнести автора дневника к когорте, по выражению Ирины Паперно, «любимцев истории — русских интеллигентов»[1078], многие из которых написали дневниковые и автобиографические тексты о своем советском опыте. Однако в записках Лашиной мы находим немного следов того «осмысления жизни в терминах катастрофического историзма»[1079], которое, как показала Ирина Паперно, было свойственно автобиографическим проектам интеллигентов советского периода. Трудно интерпретировать дневники Лашиной и в том ключе, в котором это делает Йохен Хелльбек, когда, анализируя дневник Зинаиды Денисьевской — представительницы провинциальной интеллигенции 10–20‐х годов XX века, он показывает, как автор дневника через поведенческие стратегии и тактики самоописания рационализирует и «присваивает» коммунистическую идеологию, делая ее частью самостроения и одновременно участвуя в процессе «строительства» и функционирования идеологии[1080].
Нина Лашина была, как и Руфь Зернова, Лидия Лебединская, Людмила Алексеева и другие герои исследования Ирины Паперно[1081], образованным и культурным и в этом смысле интеллигентным человеком, но ее дневник написан с иной позиции, чем тексты вышеназванных женщин-авторов. Подобно З. Денисьевской, она жила и писала внутри советского контекста, более того, в 1945 году, сделав сознательный и добровольный выбор, вступила в коммунистическую партию, но интерпретировать ее многостраничные дневники как нарратив о взаимоотношениях человека и Истории, о преобразовании себя в субъекта с ясно значимыми биографическими характеристиками советского человека, как мне кажется, было бы насилием над текстом.
Модели самоидентификации и структурирующие нарративное Я биографические образцы, легитимирующие нарративы в дневнике Н. Лашиной, — иные, чем у героев работ И. Паперно и Й. Хелльбека.
Дневниковое повествование, как и любой другой рассказ о собственной жизни, является местом, где осуществляется никогда не завершающийся процесс самоидентификации. В ходе повествования автор фиксирует, называет свою принадлежность к определенной общности и одновременно обсуждает ее, переоценивает ранее сформированные идентичности в длящемся и противоречивом процессе нарративной самоидентификации[1082]. Но при этом часто существуют какие-то ключевые или лейтмотивные идентификационные модели и биографические схемы, внутри которых человек описывает и репрезентирует себя в автонарративе.
Лашина сама на протяжении всего дневника довольно последовательно позиционирует себя как обыкновенного, рядового, частного человека.
21.04.42. Может быть, были и другие люди, чувствующие героический подъем <…> Я же человек обыкновенный и вокруг себя вижу людей таких же простых и обыкновенных, которым свойственны все человеческие слабости и чувства