- Иначе, Винцент, - сказал я тогда, потому что умен был, - ты говоришь, что числа те к моей удаче имеют лишь малое отношение?
- Может быть, - ответил он, улыбаясь плохо. – Эта сторона дела от меня скрыта. Мы, люди, слишком малы и незаметны для владеющих теми цифрами.
- Почему же тогда рассказываешь о них? – удивился я. – Почему о них говоришь мне, если нет мне от них никакой выгоды?
- Малы для великих малые, но и великие для малых малы, - ответил мне на то Винцент криволицый, и настолько темен был для меня смысл его слов, что показались они оскорблением несмываемым, так, что даже Уго решил было призвать снова. Но не призвал, сам не пойму, по какой причине.
Далее следует описание моего с Винцентом разговора, переписанного Лудольфом и Бернар-Гильфором, из которого я понял не все, но понял лишь, что важен тот разговор, потому и велел сохранить его переписчикам.
- Числа те, эн Бертран, рыцарь, - начал говорить мне Винцент, - в самой средине вещей скрыты, а для людей они наподобие флага, что над твоей дружиною развевается и позволяет другим узнавать, против кого они.
Что касаемо флагов, то тут я тоже не все понял, однако оскорбления в словах Винцента не уловил и потому не позвал Уго Душителя.
Винцент снова исказил лицо в кривобокой своей усмешке и так продолжил:
- Есть цифра три, эн Бертран, рыцарь, и это поистине твоя цифра. Не спрашивай меня, почему, а лишь оглянись вокруг и поймешь мою правоту. Смотри. Ты можешь смотреть вверх, может смотреть вбок и можешь смотреть прямо перед собой. Больше нет направлений на этом свете. Три, только три! Вверх, вбок и прямо. Три. Это и есть твоя цифра, цифра твоего мира.
Здесь я не совсем понял Винцента, но пусть его, хотя, если уж говорить о цифрах, то миру моему, по размышлении, скорее подошла бы цифра пять, потому что Винцент, этот беглый метафизик, этот колодник бродячий, несмотря на обширность своих познаний и непревзойденную остроту ума, коюю признаю, упустил из своего виду то, что я, обыкновенный сельский рыцарь, закованный в камни своего замка и лишь изредка выбирающийся наружу, чтобы поразмять руки и повеселить душу, никогда не читавший даже тех книг, что достались мне в наследство от предков, умудрился все же не пропустить, вот и говорите потом, что голубая кровь ничего не значит. Это я, барон де Борнель, владелец замка родового и окрестных селений, заметил то, чего не заметил безродный мудрец Винцент! Есть еще два направления, куда можно направить взгляд – вниз и назад, их-то Винцент и забыл упомянуть. А стало быть, не три цифра этому миру, а, более того, пять.
Но не стал я спорить со смердом. Мы, де Борнели, не таковы, мы до словесных споров не опускаемся. Дал я тогда знак Лудольфу и Бернар-Гильфору, чтобы переписывали усерднее, и самым мирным тоном спросил Винцента:
- Тогда скажи мне, Винцент, есть ли на свете мир, обозначенный цифрой пять?
- Нет, - сказал мне Винцент. – Таких миров я не знаю. В моих реестрах цифра пять не отличается особенной магией.
Возжелал я тогда вслух осмеять его, но он продолжил, не дав мне:
- Рассказывают мудрые люди, что есть миры, стоящие под цифрою семь, но я о таких мирах ничего не знаю. Даже если и так, то миры эти – либо промежуточные к тем, о которых я хочу рассказать и которые интересны нам, метафизикам, либо вообще существуют сами по себе и ни к чему дурному отношения не имеют.
Вот здесь, каюсь, испытал я к Винценту нечто наподобие уважения. Как ни тщился я, так и не смог представить себе мира, где можно посмотреть сразу на семь сторон. До сих пор вообразить себе не могу, что это за направления могут быть. С пятью ясно – вверх, вниз, вперед, назад и вбок. Если на сколько-то румбов вправо или влево, то это, Винцент объяснил, за направление не принимается, просто скосить глаза. Он сказал, хоть это и не очень мне понятно, что на самом деле такое направление есть соединение двух – например, вперед и вбок. А если сразу глядеть и вперед, и вбок (хотя непонятно - как это можно смотреть в две разных стороны одновременно, если не косоглаз?), то получается, что ты глядишь в одну сторону, но между теми двумя. А пока я мучительно размышлял, какие еще в мире могут быть две стороны, кроме именованных ранее, Винцент задал мне новую энигмацию.
- Как бы там ни было, - продолжал он свое арипхметическое повествование, - а самый главный мир, доступный для умудренного сложными экзерцизами человека, стоит под цифрой одиннадцать, и это самая главная в мире цифра. Я имею в виду, в мире, где могут обитать люди.
- Одиннадцать? – переспросил я, перестав понимать что бы то ни было.
Винцент тем временем усмехнулся и стал настолько высокомерен, что мне опять возжелалось призвать Уго Душителя, но не призвал.
- Есть еще цифры тринадцать, семнадцать и двадцать восемь,- сказал Винцент, надо мной насмехаясь явно, - но чтобы попасть в эти миры, надо перестать быть человеком и перейти в сущность, близкую к божественности. В мире под цифрой "тринадцать" могут жить ангелы, дьяволы и прочие существа, стоящие с ними на той же полочке святости, но я, честно говоря, сомневаюсь. Мне просто не нравится эта цифра, тринадцать.
- Вот цифра семнадцать, - продолжал он, - то для особ, приближенных к Богу; цифра двадцать восемь – это Богова цифра. Некоторые метафизики говорят, впрочем, что настоящая цифра Бога не двадцать восемь, а гугол.
- Что? – не понял тогда я.
- Гугол. Это такое число, очень большое. Если ты хоть что-то понимаешь в арипхметике, то надо цифру десять сто раз умножить на цифру десять, тогда гугол и получится.
- Я знаю, - ответил я. И я действительно знал, как умножать цифры. Когда-то родители купили мне учителя-грека, и я многих слов от него успел набраться, пока он не выпил слишком много вина и не был за то брошен в яму с дикими хищниками.
- Словом, это неважно, - ухмыльнулся Винцент, увидев, что знаю я. – Просто надо знать, что это очень большое число. Такое большое, что если счесть все на свете – пылинки, звезды, мысли, души человеческие, формы облаков и количество всех на свете ступенек, то никакое из этих числ не будет больше гугола. Стало быть, хоть и есть числа больше, но они попросту не нужны. Поэтому считают иные, эн Бертран, рыцарь, что именно это число, гугол, достойно мира, в котором может обитать Бог.
Слова эти о гуголе Винцент произнес необычным для него голосом, низким, от которого, словно от грома, задрожали пламена в факлах, изображения в зеркалах, и сердце мое объял ужас священный, а переписчики мои, Лудольф и Бернар-Гильфор, пали ниц на пол, писать, впрочем, не перестав – знали они хорошо, что гнев мой их в таком случае ожидает, потому и продолжали скрипеть перьями на полу, вздрагивая всеми органами своих тел. Посмеялся я над ними от души тогда, смешно лежали они.
Винцент между тем продолжал свой арипхметический разговор.
- Что до меня, - сказал он, - то я склоняюсь все-таки к числу двадцать восемь, а не к гуголу, ибо последнее предполагает иерархию Богов, от Бога под цифрой двадцать восемь до Бога с цифрою гугол, а это, вы не можете со мной не согласиться, достойнейший эн Бертран, рыцарь, создает нам целую вереницу Богов, что любая церковь немедленно объявит ересью, ежели услышит такое, только не услышит она.
Хихикнул при этом он и неприятнейшим образом улыбнулся.
Что же до меня касаемо, то хоть и пробрал душу мою трепет священного ужаса, однако перечисление Числ Божественных уже не слишком смущало разум мой, достало мне и мира с семью направлениями, после которых одиннадцать ли, двадцать восемь или этот ужасный гугол – мне это уже все равно было.
Наоборот тому, все больше и больше разбирал меня гнев на Винцента великий, такой, что захотелось мне без дальнейших слов призвать Уго и закончить трапезу в одиночестве. Однако спросил прежде:
- Занятны сказки твои, Винцент, особенно про гугол занятны. Неясно мне только, какая для меня от тех сказок польза и зачем тратил я время и чернилы драгоценные переписчиков своих, потому что ничего не уяснили мне твои сказки. Пусты они для меня.
Так я сказал Винценту на слова его. А он сидел задумчив, и повторил мне, метафизик бродячий:
- Малы для великих малые, но и великие для малых малы. Далеки они друг от друга и друг другу равно неинтересны.
Опять хихикнул он при этих словах и взгляд лукавый изобразил, и продолжал после:
- Подожди же гневаться, достойнейший эн Бертран, рыцарь, послушай от меня продолжение истории про магию числ, и пусть переписчики твои пишут, может, пригодится тебе. Может, уже в самом скором времени пригодится.
Кивнул я.
- Для того я рассказал тебе про магию чисел мира, - продолжал Винцент, метафизик бродячий, - чтобы ты понял путь, который надобно человеку проделать, если он желает полностью соответствовать миру, его породившему и в полной мере насладиться его дарами. Послушай же и запомни, эн Бертран, рыцарь: число этого мира одиннадцать, а живем мы под числом три, скрыты остальные числа для нас.
- Одиннадцать, не тринадцать? – спросил я его тогда, держа в памяти направления "вниз" и "назад".
- Тринадцать есть число Сатаны и ангелов Господних, я тебе уже говорил. Стремиться к нему не следует, да и тщетно, потому что человеку достичь его невозможно. Еще есть одно сатанинское число, девять, но с ним, если все правильно делать, человек совладать способен. Надо только коснуться мира под тем числом и далее оттолкнуться, тогда не замараешься тем, что налипло на другой стороне смерти, оттолкнешься, как от ступени каменной, и дальше пойдешь, еще скорее, чем прежде. Лишь числа тринадцать ты не касайся.
А как дойдешь до мира с числом "одиннадцать", то увидишь престол из металла белизны лебединой, укрытый шелками тончайшими и мехами невиданной красоты; престол тот расположен по Левую Руку Господа нашего, но не увидишь ты Господа, потому что не дано людям; и назначен тот престол царю великому, которого называют еще Царем всех воров, который никого, кроме Господа нашего, не признает над собой, пусть даже и Сатану, и все у всякого отнимать может, а также учинять великие чудеса. А веку ему жить отмерено триста шестьдесят три года, заметь, эн Бертран, рыцарь, триста шестьдесят три, именно столько получится, если одиннадцать по одиннадцать раз сложить, да еще на три раза умножить – то есть в числе этом священном полное число мира нашего, и число, доступное нам, столь причудливым образом смешаны получаются! И дано Царю тому провидеть все прошлое, хотя бы и от всех скрытое, а будущего прознать ему не дано. Когда же приходит срок его, выступает против него человек, стоящий по Правую Руку Господа нашего. Нет трона у него драгоценного и вообще ничего нет, стоит он, подпоясан, никем не замеченный и не интересный словно бы никому. А кроме силы волшебной, способной даже Царя всех воров положить в битве, особен тот человек даром провидеть вещи, которые еще только будут, но пока не были. Правда, после битвы изымает Господь наш тот дар у него, и более он совсем ничего не видит, либо разве что только прошлое. И вот – наступает срок, и выходит он к Царю всех воров, и проистекает меж ними битва великая. А кто в той битве невиданной победит, тот займет трон по Левую Руку Господа. Потерпевший же поражение навсегда исчезнет из глаз мира и из памяти мира, и ни одна душа, ни живая, ни мертвая, никогда больше о нем не вспомнит.